Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

– Я вот послал, так не знаю…

У меня были с собой Тагор и Метерлинк. И в той книжке (Тагор), которую он рассматривал, лежали как раз мои стихи. Он счел их за письмо и не прочел…

Вообще, не лезет куда не следует, выдержан и не любопытен. Молодец! Держит себя очень хорошо…

Мне не потребовалось никаких усилий вести разговор или «не замаскировываться»: всё время говорил он – рассказывал о своей жизни.

И герой же был! За четыре года из училища семь раз выключали. Так одна учительница так «любила негодного мальчишку», который бил товарищей, которые ябедничали, свистел на молитве, и выступал против «Закона Божия» – в видах политических, и творил ей разные гадости, что каждый раз плакала, и «раба Божия» оставляли. И этот «негодный мальчишка», когда пришлось расставаться с учительницей, которой он на каждом шагу «подкладывал свинью», рыдал от тоски и горя…

Пришлось рабочим быть на телеграфе, учеником, которого «гнали вон» с аппарата, над которым насмехались товарищи. Потому что был выключен из училища – за участие в митинге в лесу. Благодаря общему уважению к его отцу – избежал мой герой тюрьмы. Только в кутузке высидел несколько дней…

Неудачи были на каждом шагу с поступлением в учебное заведение – не принимали. Готовился, сдавал экзамены – четыре раза – на надсмотрщика телеграфа. Наконец – выдержал. И после разных командировок – попал в Вятку. Здесь ему не нравится…

Всё это я выслушала очень внимательно. Рассказывал о семье – родной и двоюродной…

И досидели до того, что закрутилась пыль на площади и понес ее в сад буйный ветер. И небо заплакало над сухими еще деревьями… До дому дошли почти мокрые, и до вечера я места себе не находила:

– После-то плеврита – и из-за меня!..

Лидка (Лазаренко) говорила:

– Если на твоей душе жизнь человеческая будет, так ведь станешь каяться! А я скажу тогда: поделом! Иди лучше в сад-то! Слышишь?..

И лучше бы не пошла! Подождал бы (Ощепков) до двенадцати – и ушел домой сухим… А теперь еще до четверга (23 мая) не узнаю, насколько прыгнула температура? В тот раз – до 39,0º! А теперь?..

Ох! – только… И надо было – сглупить и пойти! Когда такие дуры, как я, начнут делать глупости, так всегда вдвое глупее бывает, чем у других…

Ну, об остальных встречах – завтра…

Ходила с Зиной (сестрой) сегодня на выставку353. Уже второй раз. А раз – была в пятницу на Пасхальной неделе. Конечно – с фокусом. Зине нельзя было, мне хотелось Лиду (Лазаренко) стащить еще раз. Она ведь ходила со своим Александром Николаичем и Володей, с папашей – в день открытия (выставки)…

Как-то были с Зиной (сестрой) у нее (Лиды), и он (Гангесов) собирался уезжать. Так что в пятницу я была в полной уверенности, что его еще нет. Влетаю с самыми радужными намерениями и веселыми возгласами, спящими на языке чутким, готовым отлететь сном. Отворяю дверь… – с досадой закрываю опять и слышу утвердительный кивок:

– Вот и она!..

Точно только обо мне и говорили, только меня и ждали!..

– Раздевайся!

– Не хочу!..

Меня нежно целуют – я отворачиваюсь.

– Вот пришла бы на четверть часа пораньше – услышала бы вчерашнюю лекцию…

– Я не намерена была лекции слушать!

– Ну, мы на вторую пойдем, – успокоительно говорит Лидочка, – ведь ты завтра свободна?

– М-да… Только спать буду…

– До которого же это часа?

– До обеда.

– Господи! И что это за человек – всё спит!.. А лекция – вечером, в восемь часов.

– Ну – прощай!..

– Нет, раздевайся! Что это, в самом деле?!. Нина, Нина!..

Меня подкупает возглас: моментально смягчаюсь – и останавливаюсь. И даю уговорить себя. За мной зайдут – на лекцию, иначе я не соглашаюсь…

– А на выставке ты была?

– Нет.

– А когда пойдешь?

– Да вот – когда-нибудь… Да что тебе далась выставка?!. Ведь Румянцев всё равно понравится! – с сердцем отвечаю я, ни полусловом не намекая, что сейчас-то именно и отправляюсь на выставку…

И ушла. И проходила по выставке до трех часов. Впечатлений – куча была, и тогда бы их надо было записывать. А сегодня сходила – и скучным показалось всё. Поблекли первые остроты зрительных впечатлений – точно все картинки стали меньше, стало возможно охватить их все…

Выставка стала странно маленькой. И рядом с картинами появились люди. Надо было посмотреть и на них. И поневоле замечалось, кто как рассматривает…

Я не могу! Пойду к Лиде (Лазаренко). Пусть хоть три Александра Николаича у нее сидит!..

Зинка (сестра) говорит:

– Погоди, я ведь в ту же сторону пойду!

Ну – подождем…

Так я не буду уж о выставке-то. Дело в том, что о ней я писала довольно полно – в длинном, долго писавшемся письме к Соне (Юдиной). Вот это письмо-то меня до такой степени изнервило, что я уж не знала, что же это будет?..

Дело в том, что в своих веселых и счастливых письмах к Соне и Лене (Юдиным) я просила Соню передать Мише (Юдину), что пожелания его мне на Новый год и на именины сбылись, что я знаю «светлые радости», что я – счастлива. И вот на это я получила от него такой милый, такой дышащий человечностью и светлой правдой листочек, что без волнения не могла его читать! И теперь – читаю, и столько чувств разнообразных, не всегда ясно осознаваемых, перебивающих друг друга, светлых, радостных, хватающих прямо за самое живое, что во мне есть, вливается в душу, и сердце задрожит, и хочет ответить – так ласково, так тепло, как только может!..

А вот этого-то я и не хочу. Я считаю преступлением против него хоть одним словом лишним вызвать в нем к себе хоть сколько-нибудь теплое чувство. Безотчетно всё мое поведение с ним было строго выдержано в направлении именно том, каком я хочу. И первые шутливые приписочки его в письмах Сони и Лены были именно такого – несколько насмешливого характера. Те же, что и в Петрограде – при наших встречах. Но с прошлой Пасхи, с переворота, это изменилось. То размягченное состояние, которое было тогда свойственно многим, переменило его отношение ко мне: понял он, что шутками и насмешками всего труднее ему было заставить меня измениться – в сторону самостоятельности, самоуважения, уверенности в себе и силах своих, жизненности. С тех пор его приписки полны дружеского участия… и теплоты.

И вот – хочется ответить ему (Мише) тоже тепло и ласково. Но этого хочет сердце, что ли, а что-то другое во мне считает это преступным. И не велит писать теплых слов.

Раз как-то это «что-то» победило. Я совсем не ответила на его письмо… А на этот раз не могла не ответить. Зато и запуталась с ответом. И не знала, как быть, как написать? Не пишется то, что нужно, а то, что хочется, – не хочу написать. Я перестала себя понимать…

А Лида (Лазаренко) – туда же, говорит:

– Кажется, это – золотые слова, помнишь? Говорит Аглавэна354: «Если мы стараемся скрыть себя от других, мы, наконец, теряем себя». Они уязвили меня в сердце тогда…

И я капризничала и нервничала, не глядя на Лидины уговоры:

– Потешилась – и будет! Тебе не идет быть такой капризной. Тебе идет быть веселой и милой. Ну – будь такой!..

Словом, мне говорили:

– Будь по-прежнему мила! – а я брыкалась…

Я всегда брыкаюсь и капризничаю, когда мне случается встретиться с Александром Николаичем. Он меня очень нервирует, и всегда мне хочется ему противоречить. И когда он говорит – всё кипит во мне: я не могу слышать его постоянных насмешек, его замечаний, произносимых самым издевательским тоном. Больно мне делается. Видеть его, слышать – не могу! Хоть и остаюсь при прежнем своем мнении, что это – безусловно, самый интересный человек здесь…

Все Мишины (Юдина) насмешки – просто ласковые слова против этих. Меня он (Гангесов) до слез злит. Ведь не всегда же нужно показывать, что умнее всех! Ведь это уж какое-то… Я даже не знаю, как это назвать. Но и стерпеть я этого не могу…

Я встретила еще нынче одного интересного человека – русского духом, хотя в европейском костюме. Не здешний. Не знаю – кто… Много говорил о причинах переворота: видит внутреннюю причину падения России в том, что мы «обыностранились», «обинтернационализировались». «Давно, – говорит, – дух русский стали выкуривать. И даже такие перемены, как ношение европейского платья вместо национального, и то было одной из причин падения духа»…

Он говорил, что теперь, пожалуй, возможен только один выход: «Новое избрание на Царство – именно такое, как первое было».

Но мне кажется, это – вещь невозможная. Невозможно как выбрать – в силу огромного множества причин, так и спасти что-нибудь этим. Горько, но кажется, что с Россией – как с великой державой – всё уже кончено. Не так трудно стать великим, как удержаться на высоте…