Игорь Фроянов - Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия

Надо сказать, что летопись позволяет заключить не о «какой-то», а о прямой связи убийства Олексы с приездом Лазаря. Она также свидетельствует о совместных действиях и в этом кровавом деле Лазаря и Бориса, брата посадника Дмитра. С. М. Соловьев не без оснований писал: «Новый посадник Мирошкинич с братьею и приятелями, опираясь на силу суздальского князя, захотели обогатиться на счет жителей и позволили себе такие поступки, которые восстановили против них весь город; в числе недовольных, как видно, стоял какой-то Алексей Сбыславич; брат посадника, Борис Мирошкинич, отправился во Владимир к Всеволоду и возвратился оттуда с боярином последнего Лазарем, который привез повеление убить Алексея Сбыславича и повеление было исполнено…»{66} А вот суждение другого крупного знатока новгородской истории И. Д. Беляева: «Выбором Мирошкинича Всеволод так усилился в Новгороде и так распространил свое самовластье, что в 1208 году прислал в Новгород своего мужа Лазаря вместе с посадничьим братом Борисом Мирошкиничем и приказал при всех на Ярославовом дворе убить знаменитого Новгородского боярина Ольксу Сбыславича…»{67}

Обстоятельства убийства Олексы Сбыславича недвусмысленно намекают на близость Мирошкиничей к суздальскому князю.{68}

Невинная, по словам летописца, смерть Олексы легла на убийц и их вдохновителей тяжким грехом. «Слезы Богородицы» — явный тому знак. Это знамение, запечатленное летописателем в языческом ключе (икона плачет), как бы предваряло падение Мирошкиничей, зашедших слишком далеко в своих неправедных делах, делало его неизбежным, поскольку означало, согласно верованиям древних, потерю Мирошкиничами благорасположения божества.

Дружелюбие Всеволода к посаднику Дмитру просматривается и в известиях летописи, относящихся непосредственно к событиям 1209 г., ставшим для семьи Мирошкиничей роковыми. Эти события, как известно, завершились низложением Дмитра, а также «грабежом» имущества Мирошкиничей и тех, кто стоял близко к ним. Накануне выступления против Дмитра Мирошкинича новгородцы вынудили Всеволода публично признать новгородскую свободу в князьях. «Даруя» ее, князь, если верить летописцу, призвал новгородцев любить добрых правителей, а злых казнить.{69}

Призыв Всеволода историки понимали по-разному. М. Н. Покровский, например, полагал, что Всеволод, произнося свою речь, выдавал Дмитра «головою новгородцам», т. е. предал своего бывшего союзника.{70} По В. Л. Янину, Всеволод, говоря таким образом, подстрекал новгородцев на расправу с посадником. «Фраза Всеволода, — пишет он, — имеет самое непосредственное отношение к последующим событиям и прямо касается Дмитра Мирошкинича, обнажая заинтересованность Всеволода в устранении этого посадника. Всеволод не только санкционирует расправу над ним, но и провоцирует, и покупает ее, одаривая новгородцев и подстрекая их к казни „злых”».{71}

В. Л. Янин, к сожалению, не поставил вопрос, произносил ли Всеволод эту фразу на самом деле? Не является ли она продуктом творчества самого летописца? А если не является, в какой мере соответствует характеру обстановки, в которой прозвучала?

Слова Всеволода о любви к «добрым» и наказании «злых» скорее всего принадлежат летописцу, чем князю, который, как нам кажется, не был заинтересован в расправе над Дмитром. К данной мысли склоняет прежде всего то, что эти слова хорошо согласуются с дальнейшими акциями новгородцев и плохо вяжутся с поведением Всеволода. Впрочем, отсюда следует два возможных и альтернативных вывода: либо летописец вложил в уста владимиро-суздальского князя речь, угодную новгородцам и как бы оправдывавшую низложение посадника, либо сказанное Всеволодом было пустой декларацией и политической игрой, скрывающей его подлинные замыслы.

Всеволод, как мы знаем, «одарив бещисла» новгородцев, отпустил их в Новгород, а с собою «поя сына своего Костянтина и посадника Дъмитра, стреляна подъ Проньском», да «вятьших» семь человек.{72} Это, конечно, вынужденная мера, обусловленная тревогой за судьбу посадника Дмитра с приятелями и собственного сына, возбудивших недовольство новгородской общины. Князь показал свое истинное отношение к посаднику Дмитру. И то было отношение покровительства, а не вражды. Иначе Всеволод попросту бы выдал Дмитра новгородцам.

Характерно и другое: Всеволод «поя» с собою помимо Дмитра и «вятьших» мужей еще и своего сына Константина, являвшегося в тот момент новгородским князем. Константину, как и Дмитру, опасно было возвращаться в Новгород, и он укрылся под отцовским крылом. Ответственность за насилия, творимые Дмитром, ложилась, стало быть, и на Константина. Такое могло быть лишь при условии, когда князь и посадник действовали заодно.{73} Вот почему Всеволод послал в Новгород Святослава, а не Константина.{74}

Расположение Всеволода к посаднику Дмитру и его окружению проявилось и по окончании волнений 1209 г.: изгнанных из Новгорода посадничьих детей и остальных родственников князь приютил у себя. В. Л. Янину же видится совсем иное. Святославу Всеволодовичу, сменившему Константина Всеволодовича, «были переданы для заточения у Всеволода все родственники Дмитра. Примечательна следующая деталь. Новгородцы целуют Всеволоду крест в том, что они не хотят держать у себя детей Дмитра и прочих его родственников. Крестоцелование указывает еще раз на Всеволода как на одного из главных инициаторов свержения Дмитра Мирошкинича. Всеволод отводит от себя обвинения в этой инициативе, которые могут возникнуть в будущем».{75} Толкуя летописный текст, В. Л. Янин допускает неточность. В летописи говорится: «И целоваша новгородци честьныи хрест, око „не хочемь у себе дьржати детии Дмитровыхъ, ни Володислава, ни Бориса, ни Твьрдислава Станиловиця и Овъстрата Домажировиця”; и поточи я князь къ отцю…»{76} Трудно понять, из чего В. Л. Янин заключил о целовании новгородцами креста князю Всеволоду. Летописец сообщает о крестоцеловании на вече безотносительно к Всеволоду. Этот акт надо понимать как взаимную присягу, клятву новгородцев друг другу, а отнюдь не как обязательство перед Всеволодом.{77} Новгородцы поклялись на вече быть едиными в своем решении относительно родичей Дмитра, подвергнув их изгнанию. Здесь мы наблюдаем нечто подобное античному остракизму.

Вряд ли изгнанные были отправлены во Владимиро-Суздальскую землю для заточения. Правда, на это, казалось бы, намекает летописное «поточи». Однако слово «поточити» в древнерусском языке значило не только сослать в заточение, но и просто изгнать, а также отослать или отправить.{78}

Итак, имеющийся в распоряжении исследователя летописный материал не дает оснований считать Мирошкиничей лидерами враждебной Всеволоду группировки новгородских бояр. Поэтому во время правления Мирошки и Дмитра никакого «двоевластия» князя и посадника, вопреки мнению В. Л. Янина, не существовало. Нет причин говорить и о наступлении на княжескую власть в Новгороде при этих посадниках, о превращении посадничества в антикняжескую организацию.{79}

Нельзя преувеличивать роль Всеволода в движений новгородцев 1209 г. Эта роль определяется лишь тем, что посадник Дмитр Мирошкинич в своих беззакониях пользовался поддержкой и помощью князя Константина, присланного Всеволодом в Новгород. В остальном же корни конфликта уходили в местную почву, на которой складывались отношения новгородской общины с представителями общинной власти, в частности с посадниками.

Дмитр Мирошкинич, как явствует из летописных известий, преступил дозволенное. Однако едва ли справедливо называть его «самовластным распорядителем в Новгороде», подозревать в стремлении «к неограниченной автократии», установлении «семейной олигархии», именовать правление Дмитра «деспотическим».{80} Эти характеристики, страдая модернизацией, противоречат существу новгородской политической системы с ее непосредственной демократией и высшей властью, воплощенной в народном собрании — вече.{81} Кроме того, посадничество Дмитра оказалось кратковременным.{82} Уже поэтому посадник был не в состоянии достичь вершин «самовластья», на которые возводят его современные историки. Чем провинился Дмитр Мирошкинич перед новгородцами?

Дмитр вместе со своею «братьею» повелел у новгородцев «серебро имати», по волости кур брать,{83} с купцов «дикую виру» взимать. Принуждал он также «повозы возить». Социальный смысл этих насилий не вызывает сомнений. Но для того чтобы разобраться в этом, надо вспомнить, где и кем были предъявлены обвинения, обращенные к Дмитру Мирошкиничу. Мы знаем, что это случилось на вече, которое состоялось по возвращении новгородского ополчения из рязанского похода в волховскую столицу. Состав ополчения определил состав веча: в нем участвовали широкие круги населения самого Новгорода, пригородов, всей новгородской волости, т. е. городские и сельские жители. На вече сошлись свободные люди. Иначе и быть не могло, поскольку вече — это народное собрание. Данное обстоятельство имеет принципиальное значение. Оно означает, что в лице Дмитра с приятелями и участников веча выступали не представители класса феодалов и феодально-зависимых, а пришедшие в столкновение группы охваченной социальным брожением новгородской общины. Следовательно, перед нами не классовый конфликт, а внутриобщинный.