Бандиты в мировой истории - Эрик Хобсбаум

Действия гайдуков не отличались постоянством. Их отряды создавались, как правило, лишь на лето, к зиме же гайдуки обычно возвращались к родным очагам, растворяясь в крестьянской среде. Поэтому связь гайдуков с деревенской массой была очень прочной, в каждом селе они имели надёжных укрывателей («ятаков»). «Без ятака нет гайдука», — гласила народная пословица [36, с. 401].

Аналогичным образом разворачивалось движение гайдуков в Болгарии, где на местный манер их называли хайдутами. Обычно отряды болгарских гайдуков были совсем небольшими (15–30 человек), но очень подвижными. Каждый отряд имел свое знамя и знаменосца (байрактара). Гайдуки добровольно связывали себя клятвой верности и взаимопомощи. Всё это делало их почти неуловимыми и непобедимыми. Иногда отряды гайдуков численно разрастались и совершали нападения на города. Так, весной 1595 г. две тысячи гайдуков совершили нападение на Софию [37, с. 193–194].

Похожая ситуация складывалась в ряде районов Греции, также покоренной османами. В ряде районов Греции постоянно действовали скрывавшиеся в горах по сути партизанские отряды беглых крестьян, которых турки и их приспешники называли клефтами, т. е. ворами. Однако для истерзанного и забитого греческого крестьянства клефт являлся единственным защитником против притеснений и насилий властей и богачей. Отряды клефтов нападали на турок и греческих землевладельцев. Много раз турки пытались очистить греческие горы от клефтов, однако вместо уничтоженных отрядов возникали новые. [27, с. 458–459].

Активизация гайдуков (хайдуков, хайдутов, клефтов) в турецких владениях на Балканах была часто связана с нарастанием массового крестьянского и антитурецкого национального протеста, а также с наступлением на Османскую империю европейских государств: Австрии, Венеции, России [23, с. 309, 333, 385–387; 35, с. 206, 211, 324, 606, 610; 37, с. 194–196].

Широкое распространение деятельность гайдуков получила в XVI–XVIII вв. в вассально зависимых от Османской империи дунайских княжествах Валахии и Молдове. Источники содержат многочисленные упоминания о них. Власти обоих княжеств принимали жесточайшие меры против гайдуков. Так, во время правления молдавского господаря В. Лупула (середина XVII в.) было казнено около 40 тысяч бунтовщиков, в том числе гайдуков. Но, несмотря на такие меры, ряды гайдуков постоянно пополнялись. Сохранились имена некоторых предводителей гайдуцких отрядов Валахии и Молдовы XVII–XVIII вв.: Гурий, Цыган, Дмитрий Попоця, Григорий Рэул, Ионаш Рацу, Баба Новак, Детинка, Бурла. Движение продолжалось и в более поздние времена. В начале XIX в. большую известность своими действиями приобрел гайдук Бужор. В дунайских княжествах, как и на Балканах, гайдуки снискали любовь и поддержку трудовых масс [38, с. 62–63; 39, с. 221, 222–224, 33].

Одним из первых широко известных разбойников в Московской Руси — России являлся Кудеяр, происхождение и деятельность которого полулегендарны, а то и просто легендарны. Предводитель Великой крестьянской войны 1670–1671 гг. Степан Разин в 1660‑е гг. начинал как разбойник, действовавший в Поволжье: он со своей ватагой грабил на Волге и её берегах купцов (еще со времен ушкуйников Волга и Поволжье — заповедный край для разбойников, благородных и не очень).

Разбой или татьба принимают заметный размах в Московской Руси уже в XV в. и проявляются на протяжении веков. Разумеется, нельзя любой случай разбоя рассматривать как проявление именно классовой борьбы. Однако несомненно, что в некоторых случаях и социальный протест крестьян принимал форму разбоя. Об этом с большой степенью вероятности свидетельствуют факты нападения разбойников именно на феодалов, а также захват или уничтожение при этом различных документов, которые вряд ли могли интересовать обычных разбойников [40, с. 153].

Крестьяне России продолжали использовать эту тактику партизанской войны на протяжении всего периода крепостничества. Так, во второй четверти XVIII в. уход в леса и образование разбойничьих отрядов охватили 54 уезда в 10 губерниях Центральной России [41, с. 161]. «Все большие леса служили тогда притонами для разбойничьих шаек, с которыми земская полиция должна была вести постоянные войны. Некоторые атаманы отличались такой удалью, что их имена гремели по целым уездам и губерниям, пока они не складывали, наконец, своих буйных голов под солдатской пулей или на плахе, — пишет историк-народник Л. Шишко. — Но среди тяжёлой и беспросветной жизни русских крестьян даже такая печальная судьба, даже тяжёлая и печальная участь придорожных разбойников казалась им заманчивой и привлекательной по своему широкому приволью, и о ней в народе часто слагались удалые песни» [42, с. 282].

В Сибири среди широко распространенного разбоя, преимущественно уголовного, встречаем и отдельные проявления социального, иногда довольно отчетливые. Так, начиная с 70‑х гг. XVIII в. эти проявления заметно усиливаются: просматриваются моменты социального мщения и попытки распределения имущества. Наиболее ярким фактом такого разбойничества явилась деятельность Афанасия Селезнёва, который уже при жизни стал легендарным героем, и память о котором сохраняется в народе в течение двух с половиной столетий. Родом из алтайских крестьян-старожилов, в 1747 г. приписанных к Колыванским заводам, он совершил побег, собрал группу таких же отчаянных беглецов и, действуя главным образом в предгорьях Алтая, начал грабить местных богатеев, заезжих купцов и т. п. В случае опасности уходил в чернь (алтайская тайга) или ещё дальше — в Бухтарминское «Беловодье»: уникальный вольный край беглых в Алтайских горах, на стыке глухих задворок Российской и Цинской (Маньчжуро-Китайской) империй, существовавший в 1740‑х — начале 1790‑х гг. Для крестьянства действия Селезнёва отожествлялись с разбойничеством особого рода. Трудовое население, в глазах которого Селезнёв являлся народным мстителем и заступником, оказывало ему всестороннюю поддержку. И он был не единственным в Сибири разбойником именно такого рода. В 1771 г. «беглые воры и злодеи» Петр Бочаров и Егор Алымов на красноярской дороге ограбили проезжавших иркутских купцов, а деньги и товар роздали окрестным заводским крестьянам. Летом 1798 г. «партия беглых» во главе со Степаном Тюменевым в районе Верхотомского острога грабила богатых крестьян и купцов, раздавая деньги сочувствующим «шайке» крестьянам. Вообще отношение крестьян к таким разбойникам часто носило характер солидарности, которая проявлялась в разных формах: в содействии разбойникам; в нежелании давать показания об их местонахождении; в отказе участвовать в облавах и давать подводы воинским командам [13, с. 117–119].

Разбойничество или же его традиции в русской жизни надеялись использовать в революционных целях некоторые наиболее радикальные народники. По мнению печально знаменитого С. Нечаева, разбой являлся «одной из самых уважаемых, почетных форм русской народной жизни» [43, с. 39]. Обсуждая эту тему, М. А. Бакунин в письме к Нечаеву в 1870 г. высказывал мнение, что «…при первом крупном народном восстании бродяжнически-воровской мир, глубоко вкоренённый в нашу народную жизнь и составляющий одно из её существенных проявлений, тронется, и тронется могущественно, а не слабо» [44, с. 543]. Знаменитый лозунг «Грабь награбленное!» появился и закрепился у российских анархистов начала XX в. совсем не случайно.

Разбойники и их дела попали