История Киева. Киев капиталистический - Виктор Киркевич

пропели: «Боже, Царя храни». Пели гимн у памятника, – это после Государева отъезда, когда поехали к себе во дворец. И всю неделю, каждый день толпа всех народов видит Государя и вместе радуются и все светят; как лучи сверкали очи от радости; – чем чаще видишь, тем более хочется.

Солдатики просто не человеки, подобны ангелам; без сомненья они от музыки забыли все человечество, и музыка отрывает их от земли в небесное состояние; и сила у них как у рыцарей.

И вот еще поразило, когда Государь был в Купеческом Собрании, – там было ничто иное – как рай; пускали ракеты и подобные светилам небес. Когда молились старцы, то видели благочестивые люди, что светились, озарены лучами; так и в августе 31-го, когда там была Семья Их в Купеческом саду; депутации пели «Боже, Царя храни», гимны, – не похожи звуком человеков, от любви сердца. И слушатели с умиленьем вынесли трепет в душах; горело умиленье от такого редкого события. Волна духовно в душах пела ко успокоению, и все представители получили обновленье и говорили, и не верили себе: как, они ли, счастливцы? Это у них до смерти всякий день будет повторяться, как и у всех, кто видел Святую Семью, и все не верят себе! Сколь ни величие Божие! Воистину Помазанник Христов!

Как это видать Христианина, когда стоишь в ряду и ожидаешь Их Высочайших – Семью. Христианин не может стоять равнодушно, такая в нем волна славы, что кверху скачет; а которые с Ним, с Государем, у сопровождающих у тех – в душе больше Киева – я.

Когда Наследник к потешным прибыл, то получилась картина, то ни с чем не сравнить ту картину. Это было небесное состояние, как ангелы с херувимами. Чистота горела до небес. Вся музыка – ангельский звук, – совсем небесное состояние, – земного не было. Ну, после у потешных гордость будет. Для простолюдья это – да; а для левой – они молодцы; для внутренней – это да.

Как потешные йдуть, то на них со умиленьем смотришь, и без слез – нельзя. Великое торжество от них получается.

Даже и училища увидели кротость на себе после посещения Великого Счастья, – Батюшки-Царя! И так на них повлияли дивные кроткие очи Батюшки-Царя; и они обещали учиться с кротостью все: духовная академия и все учебные заведения снова переродились. Храни их, Боже!

О, какие были проводы! Миру стояло на много верст и ничем их не оценить, – не люди, а какая-то в них светила радость. Смотришь на них, что их тут нет, они где-то в седьмом небе, а тело на земле. Вот, что может дать Самодержавная Семья: у кого слезы как ручьи, у кого трепещут ноги; кто мысленно высказывает свои нужды, кто делится радостью, кто печалью; и все открывают более чем батюшке (священнику) свои недостатки; все скорби и грехи – все Батюшке-Царю и Святому Семейству великого мира.

Солдатики на проводах стояли рядами; они, как ангелы, охраняют Славу на небе; отдались в послушанье и в военную дисциплину. И уподобились за свое послушанье в лица ангелов, поэтому назвались христолюбивые воины.

И как в виду всех перерождаются все учебные заведения при посещении Великого Монарха. Когда при проводах все классы были на панелях, провожали с кротостью и с радостью, а маленький класс девочек – пример и сравненье, как вели во храм Иоаким и Анна Святую Отроковицу, так и эти девочки готовы служить и Богу, и видеть Батюшку-Царя; это в них говорила чистота и ласки детские и отражались на Святом Семействе. Дивная картина малюток – их святость! Очень радуют все детские выходки, как они бросали цветочки по пути и намеревались бросить Их Величествам. Это смотришь, – не видишь, что бросаюсь они ручками, а будто хотят вместе с букетом упасть к Ним в экипаж, на колени.

И как возрастают ничем, и не украсишь, как украсило само Святое Семейство.

Киев. Август 1911 г.

И еще раз о евреях

Влюбившись в свою ученицу, будущий всемирно известный писатель Шолом-Алейхем добивался ее руки шесть лет. После свадьбы Ольга Лоева стала верным другом и подарила ему шестерых детей. А еще – отдала все свое приданое, и он смог начать печатать свои романы огромными тиражами и разъезжать по всему свету. Ольга осталась с ним, даже когда писатель разорил семью, проиграв все состояние на киевской бирже.

«Однажды, как рассказывала тетя Тойба старику, она заметила, как они зашли в домик к эконому Доде. Это ей сразу не понравилось: „Какие дела могут быть у детей в бедном домике эконома?“ Она не поленилась, эта тетя Тойба из Бердичева, и заглянула в окно эконома – видит, парочка ест с одной тарелки. Что они там ели, она не знает, но она сама видела, дай ей Б-г так видеть добро в жизни, как они ели, болтали и смеялись. Одно из двух – если это нареченные, то должны знать родители. Если же тут любовь, роман, то родители подавно должны знать об этом. Потому что лучше, достойнее, приличней выдать дочь за бедняка учителя, у которого всего-то за душой одна пара белья, чем ждать, покуда учитель в одну темную ночь сбежит с дочкой в Богуслав, в Таращу или в Корсунь и там тайком обвенчается с ней… Таковы, как выяснилось впоследствии, были соображения тети Тойбы. И высказала она их кузену под строжайшим секретом за полчаса до отъезда. Слова ее нашли отклик в сердце старого Лоева: когда он вышел проводить свою родственницу, видно было, что он чем-то взбешен. В течение целого дня после этого он ни с кем слова не вымолвил, заперся у себя в комнате и больше в тот день не показывался. В доме творилось что-то странное, в доме было неспокойно. Царила странная, зловещая тишина, затишье перед бурей. Кто мог предполагать, что несколько многозначительных слов, брошенных тетей Тойбой, произведут такой переполох и перевернут в доме все вверх дном. Возможно, если бы тетя Тойба знала, что ее слова приведут к таким результатам, она не вмешалась бы, во что не следует. Долгое время спустя стало известно, что тетя Тойба тут же пожалела, что затеяла всю эту историю, и хотела поправить дело, но было уже поздно. Повернув дышло, она пыталась внушить старику, что несчастье, собственно, не так уж велико, и она не видит причин для особого огорчения. Разве парень виноват в том, что он беден? „Бедность – не порок“, „Счастье от Б-га“, – говорила тетя Тойба, но слова эти не помогали. Старик твердил одно – против парня, собственно, он ничего не имеет, но как у него в доме