История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Евнухи, которых Гелиогабал употреблял на самые важные должности, были Александром низведены на подобающие им рабские занятия – и то не при своей особе: он презирал и ненавидел этих уродов и не хотел держать ни одного из них у себя на службе. Некоторых он оставил своей супруге-императрице, других раздал римским вельможам с прямым условием, что если эти несчастные будут упорствовать в своих беспутствах и не исправятся, то не смогут пользоваться преимуществами нового законодательства, установленного Адрианом в пользу рабов, и господа получат право предавать их смерти по своему произволу, без обращения к судебной власти.
Рвение Александра не ограничилось его домом: он запретил в Риме общие бани для обоих полов – злоупотребление, уже запрещенное Адрианом, а затем Марком Аврелием, но возобновленное при Гелиогабале. Противоестественные пороки сделались тогда у римлян крайне обыкновенными, и в городе были даже публичные школы их: Александр хотел запретить их строгими указами и сделал бы это, если бы не опасался, что ужасающий разврат, раздраженный стеснением и принуждением, не прорвется с еще большей яростью и не обесчестит даже частные дома. Поэтому он решил терпеть зло, чтобы не вызвать большего, и удовольствовался тем, что ограничил его известными пределами. Он выказал свое отвращение ко всякого рода разврату, запретив вносить в казну подать, платимую государству теми, кто вел этот гнусный промысел: эти деньги он назначил на содержание театра, амфитеатра и цирка. Наконец, он осудил порок собственным примером целомудренной и строгой жизни и, желая, чтобы все окружающее его дышало добродетелью, допускал к своим приемам только честных и уважаемых в обществе людей, а женщинам дурной славы запретил являться ко двору императриц – своей матери и супруги.
Все государство нуждалось в преобразовании: Александр энергично принялся за это великое дело. Я уже говорил, что он сместил всех недостойных судей и чиновников, поставленных Гелиогабалом. Он также произвел строгий смотр всем сословиям республики – сенату, римским всадникам, трибам, войскам – и очистил их, изгнав и исключив дурных и испорченных членов. Ни один преступник не был пощажен: даже те, кто был связан с ним узами дружбы или крови, если оказывались порочными и запятнанными каким-либо позором, были наказаны или по крайней мере удалены от него. «Республика мне дороже семьи», – говорил он.
Никакие преступники не были ему отвратительнее судей, допускавших себя подкупить, и грабителей-чиновников. Ненависть к ним доходила у него до того, что он впадал в необузданные порывы, которых не мог сдержать. Писатели, близко его знавшие, передают, по свидетельству Лампридия, что при виде вора этого рода у него начиналась сильная рвота желчью, а пальцы его, движимые каким-то естественным побуждением, протягивались к лицу преступника, как бы желая вырвать у него глаза. Сенатор по имени Септимий Арабин, навлекший на себя при Гелиогабале уголовное преследование за хищения и вымогательства, явился на прием к Александру, чтобы приветствовать его. Князь воскликнул с той же горячностью, с какой некогда Цицерон [4] обличал Катилину: «Боги небесные, великий Юпитер! Что же это! Арабин не только жив, но и входит в сенат! Он даже надеется провести меня – до такой степени считает он меня глупым и лишенным рассудка!» Александр принял особую меру, чтобы избавить себя от подобных возмутительных зрелищ: подобно тому как в Элевсинских мистериях Цереры глашатай предупреждал всякого, кто не чувствовал себя чистым и невинным, не приближаться к алтарям, – он велел объявить, чтобы всякий, сознающий себя виновным в воровстве и грабеже, не смел являться перед ним, дабы, будучи изобличен в своих преступлениях, не поплатиться за них головой.
Это не были пустые угрозы; он вел войну на уничтожение с такого рода преступниками. Он приказал, чтобы те, кто был осужден за получение денег при отправлении правосудия, считались бесчестными; им запрещалось появляться в общественных местах; и если кто-либо из них осмеливался нарушить запрет, местные власти должны были арестовать его и заключить на острове. Он страстно желал опровергнуть греческую поговорку, слишком часто подтверждавшуюся событиями: «Тот, кто много украл, отдав малую часть, избежит наказания». Он предупреждал такие злоупотребления суровыми примерами.
Когда чиновник представил в суде императора подложные документы, Александр приказал перерезать ему сухожилия пальцев, чтобы тот больше не мог писать, и сослал его на остров. Знатный человек, алчный и склонный к грабежу, благодаря связям с иностранными правителями при дворе императора получил высокий пост в войске. Используя власть, он стал воровать. Александр, следивший за ним, вскоре узнал об этом и передал его суду, приказав рассмотреть дело в присутствии самих покровителей-царей. Преступление доказали; оставалось определить наказание. «Как в ваших странах карают воров?» – спросил император царей, присутствовавших на суде. «Распятием», – ответили они. Александр, не нарушая своей склонности к милосердию, счел необходимым применить жестокость, продиктованную самими защитниками виновного, и приговор был исполнен.
Мудрый правитель сохранял полную свободу сурово карать злоупотребления, запретив продажу должностей, дающих власть и полномочия. «Тот, кто покупает оптом, будет продавать в розницу, – говорил он. – Потому я не могу строго судить тех, кто, продавая купленное, лишь возвращает свои затраты». Так он поступал с коррумпированными чиновниками.
Еще более преступными он считал тех, кто, продавая свое влияние при дворе, тиранил частных лиц, вымогая деньги; врагов государства, назначавших на должности неспособных; врагов репутации императора, которую они позорили дурным выбором, выставляя его глупцом, которым играют. Они даже брали плату за неоказанные услуги, пользуясь доверчивостью честолюбцев и стяжателей, – это называлось «продавать дым». Александр видел эту проблему и считал такие злоупотребления достойными самой строгой кары.
Одного своего раба, замешанного в такой торговле и получившего сто золотых монет от военного чиновника, он приказал распять на дороге, по которой дворцовые рабы часто ходили к императорским резиденциям.
Наказание Ветрония Турина стало еще более показательным. Турин, втершийся в доверие к Александру, злоупотреблял положением, продавая «дым». Он выдавал себя за всемогущего советника, утверждая, что управляет императором, «как ребенком». Он брал деньги с обеих сторон в судебных процессах, и ни одна должность при дворе или в империи не доставалась без его мзды. Александр, узнав об этом, решил подстроить ловушку. По сговору с императором человек публично попросил милости, тайно обратившись к Турину. Тот пообещал помочь, но ничего не сделал. Когда милость была получена, Турин потребовал плату, которую ему вручили при свидетелях. Император приказал обвинить его. Турин не смог отрицать вину, подтвержденную показаниями. Желая сделать его примером, Александр раскрыл другие преступления Турина, о которых молчали из-за страха перед его влиянием.
Чтобы наказание соответствовало преступлению, Александр приказал привязать Турина к столбу на площади, уложив у его ног сырые дрова, которые при поджоге давали густой дым. Турин задохнулся, а глашатай повторял: «Продавший дым наказан дымом».
Такая строгость остановила злоупотребления. Александр также ввел новое правило: чтобы приближенные не могли приписывать ему ложные слова, он запретил тайные аудиенции, кроме как с Ульпианом – юристом, чья честность заслуживала исключения.
При этом Александр не был жесток. Приговоры исполнялись, но выносились редко. Он был щедр: за время правления трижды раздавал народу продовольствие и деньги солдатам. Он восстановил бесплатную раздачу масла, отмененную при Гелиогабале, освободил Рим от «добровольных» выплат императорам-победителям, строил бани и амбары, предотвращал голод, закупая зерно на свои средства. Он подтвердил закон Адриана о праве на найденные клады, помогал городам после землетрясений,
