Женщины в Средние века - Фрэнсис Гис

В последнее время я почти не выхожу… и если бы не Лапа[17], то выходила бы и того меньше. Ты говоришь, я уже не маленькая девочка… ты прав. Я уже давно повзрослела. Но мне бы хотелось, чтобы ты не всегда был тем Франческо, какого я знаю: который не бережет себя и не печется ни о своей душе, ни о теле. Ты вечно обещаешь, вечно проповедуешь, что мы заживем прекрасной, правильной жизнью, и говоришь, что каждый месяц, каждая неделя тогда будет чудесной. Ты твердишь мне это вот уже десять лет, но заботам твоим нет конца, и это твоя вина. Господь наделил тебе знаниями и могуществом, одарил тебя так щедро, как мало кого из людей. Но ты думаешь только о том, чтобы преуспеть в делах, о чести и выгоде, считая, что «прекрасная жизнь» подождет.

Но если ты будешь и дальше откладывать эту жизнь на потом, она так никогда и не наступит. Ты скажешь: «Посмотри на трудности, которые мне приходится преодолевать изо дня в день, в этом мире не бывает иначе», но это не оправдание, чтобы отказываться от правильной жизни и не печься ни о душе, ни о теле. Я никак не могу одобрить того, что ты намерен предпринять в Пизе. Больше я не буду об этом говорить288.

В 1393 году флорентийские власти попытались обременить Франческо крупным «принудительным займом», фактически – налогом. Купец протестовал, ссылаясь на то, что уже заплатил подати в Прато. Тогда представители синьории лично приехали в Прато, чтобы опросить друзей Франческо. Спрашивали, когда семья вернулась из Авиньона, давно ли Датини живут в этом доме, планировал ли Франческо принять гражданство Флоренции и насколько велико его состояние. Обо всем этом Маргарита немедленно отписала мужу. Вскоре дошла очередь и до нее: «Они приходили сюда четыре раза… Пробыли дольше пяти часов, и, кажется, ни один мой ответ их не удовлетворил. <…> Они говорят, что, когда ты сюда вернулся, у тебя было 20 тысяч флоринов…»289 Франческо продолжал настаивать на своей правоте, и ему даже пришлось предстать перед синьорией. В итоге сошлись на компромиссе: дело было прекращено в обмен на выплату солидной суммы во флорентийскую казну.

Страдая бесплодием, нерастраченную любовь и энергию материнства Маргарита отдавала чужим детям. Особенно она привязалась к трем девочкам. Одной была дочь ее подруги Катерина (в 1390 году, спасаясь от вспыхнувшей в Прато чумы, Маргарита взяла ее с собой в Пистойю), другой – Тина, дочь ее сестры Франчески. Когда муж Франчески разорился, Маргарита взяла ребенка к себе, хотя с племянницей приходилось непросто. Похоже, Франческо ее избаловал. Однажды, когда ее послали на чьи-то крестины, девочка отказалась идти пешком. «Она заявила, – пишет Маргарита мужу, – что, если бы ты был здесь, ей не пришлось бы идти пешком. Я не стала ей потакать… Но на Рыночной площади она встретила Кастаньино и упросила посадить ее на мула. Кто-то спросил ее, чья она дочь, и она, недолго думая, ответила, что она дочь Франческо ди Марко. Дерзости ей не занимать. Вот они, плоды твоего воспитания. Только от нее и слышишь: „Будь Франческо здесь, не надо было бы делать то-то и то-то“. Лучше бы было ей жить с матерью, тогда б она так не заносилась»290.

Третьим ребенком была Джиневра – внебрачная дочь Франческо, рожденная от служанки-невольницы. Девочку сначала отдали в приют для подкидышей, затем приемным родителям, а с шестилетнего возраста она стала жить в отцовском доме на Виа дель Порчеллатико. (Тогда же ее матери нашли мужа и, по-видимому, выделили приданое.) Вряд ли Маргарита была в восторге от привычки Франческо плодить незаконнорожденных отпрысков, но Джиневру искренне полюбила. «В моем присутствии это самый послушный ребенок на свете, а когда меня нет, она постоянно капризничает»291, – с гордостью пишет она. Когда у падчерицы заболело горло, Маргарита сочла нужным сообщить мужу: «О Джиневре не беспокойся… можешь не сомневаться, что я ухаживаю за ней лучше, чем если бы это была моя дочь, да я и считаю ее своей…»292

Воспитывалась Джиневра по той же схеме, что и большинство девочек из семей среднего класса: ей прививали умение печь хлеб и готовить обед, стирать белье, заправлять постель, прясть, ткать и вышивать. Кроме того, в отличие от Маргариты, она с детства обучалась грамоте. В бухгалтерской книге Франческо сохранилась запись за 1401 год, когда девочке было девять лет: «Один золотой флорин Джиневре… для наставницы, которая учит ее читать»293. Примерно тогда же родитель озаботился вопросом ее будущего замужества (Маргарита, очевидно, тоже не оставалась в стороне). В результате длительных переговоров был устроен брак с кузеном одного из деловых партнеров Датини. Официальная помолвка состоялась, когда девушке исполнилось пятнадцать. К тому времени явились и другие потенциальные женихи, но, по словам Франческо, они просили руки Джиневры «не из уважения к ее достоинствам, а чтобы завладеть моими деньгами»; он же твердо решил найти ей «спутника, который не будет ее презирать и не постыдится иметь от нее детей»294.

Дочь невольницы получила от любящего отца солидное приданое – 1000 флоринов295, правда в основном не деньгами, а в виде одежды и утвари, причем в брачном контракте оговаривалось, что и то и другое должно быть возвращено Франческо, если в течение двух лет после замужества Джиневра умрет от чумы.

На свадебный банкет Франческо тоже не поскупился: было приглашено с полсотни гостей, для слуг пошиты новые костюмы, нанят за щедрое вознаграждение специальный повар. К столу подавались всевозможные равиоли и тортеллини, неимоверное количество рыбы, птицы, жареного мяса… Значительная часть кушаний имела вид больших пирогов со сложной начинкой, содержащей свинину, курятину, ветчину, финики, миндаль и пряности, включая драгоценный шафран. В конце пиршества Маргарита усадила на руки невесте младенца и положила ей в обувь золотой флорин: эти обряды символизировали обещание плодовитости и богатства. Затем молодую под звуки труб и барабанов торжественно отвели в ее новый дом, где был разыгран шуточный обряд: муж спрятался где-то в уголке, а подружки новобрачной подвели ее к супружеской спальне и, хихикая и перешептываясь, убежали.

К многотрудным домашним делам Маргариты и заботам о воспитании Джиневры добавилась в эти годы еще одна обременительная обязанность, которую возложил на нее Франческо: подбирать в Прато кормилиц для состоятельных флорентийских семей. В кормилицы шли крестьянские женщины, лишившиеся собственного ребенка (вследствие его смерти или потому,