Россия - Век XX (Книга 1, Часть 2) - Кожинов Вадим Валерьянович

Но обратимся к его рассказу о начале жизненного пути. Он родился в городке Улла Витебской губернии и получил, так сказать, полноценное еврейское воспитание. Об "основах" этого воспитания он говорит, например, следующее:

"Вообще русские у евреев не считались "людьми". Русских мальчиков и девушек прозывали "шейгец" и "шикса", то есть "нечистью"... Для русских была даже особая номенклатура: он не ел, а жрал, не пил, а впивался, не спал, а дрыхал, даже не умирал, а издыхал. У русского, конечно, не было и души, душа была только у еврея... Уже будучи (в первом классе) в гимназии (ранее он учился в иудейском хедере. - В.К.), я сказал (своему отцу. В.К.), что в прочитанном мною рассказе капитан умер, а ведь капитан не был евреем, так надо было написать "издох", а не "умер". Но отец опасливо меня предостерег, чтобы я с такими поправками в гимназии не выступал... Христа бабушка называла не иначе как "мамзер" - незаконнорожденный, - рассказывал еще М. С. Альтман. - А когда однажды на улицах Уллы был крестный ход и носили кресты и иконы, бабушка спешно накрыла меня платком: "чтоб твои светлые глаза не видели эту нечисть". А все книжки с рассказами о Богородице, матери Христа, она называла презрительно "матери патери"..."152 (стоит отметить, что "патери" - это, по всей вероятности, неточно переданное талмудическое поношение Христа, чьим отцом якобы был некий Пандира-Пантера: Христа, как известно, именовали Сын Девы, а "дева" по-гречески - "парфенос-партенос", из чего возник этот самый талмудический "сын Пантеры").

Таковы были основы духа юного Моисея, и вполне закономерно, что он с восторгом встретил Октябрь. К тому времени он учился на медицинском факультете Киевского университета, куда поступил в 1915 году. Власть большевиков установилась на Украине после длительной войны с петлюровцами:

"Я предвидел победу большевиков, - вспоминал М. С. Альтман, - и еще до окончания их войны выпустил газетный листок, где это населению предвещал. "Мы пришли!" - писал я в этом листке. И вот когда большевики одолели, они, прочтя листок, изумились и... назначили меня редактором уже официальной газеты... Я фанатично уверовал в Ленина и "мировую революцию", ходил по улицам с таким революционным выражением на лице, что мирные прохожие не решались ходить со мной рядом... Писал я в "своей" газете статьи предлинные и пререволюционные... В городе на меня смотрели с некоторым страхом... А деньги у меня завелись: я за каждую свою статью получал построчно, а строчек в них было много (больше, чем обычно в газетных статьях). И я, после выхода в печать, ревностно число строк пересчитывал".

Но молодой революционный деятель не только писал. "Однажды мне сообщили, - вспоминал он, - что в селе... вымогают у евреев деньги якобы для государства. Я решился в это дело вмешаться... Мне из Чека выдали отряд, и я с ним отправился в село..." (с. 219-221).

Далее следует долгий подробный рассказ о столкновении в селе со своего рода махновской вольницей. В частности, сельский вожак по имени Люта так отнесся к явившемуся в село Альтману:

"- Разные, - начал он, - существуют большевики: есть такие, которые против капитала, и есть такие, что за капитал. Вот мы с вами против капитала, а приехавший за капитал. Кто из вас желает что сказать? - спросил он и при этом взял пистолет в руки" и т.д. (с. 221). В результате Моисея Семеновича чуть не убили, но в конце концов командир отряда ЧК спас его. Разумеется, на вольномыслие крестьянских вожаков можно было ответить из пулеметов (что сплошь и рядом делалось), но М. С. Альтман пришел к следующему выводу: "трудно еврею переносить русскую революцию", и прекратил попытки "руководить" ею (с. 222). Правда, от революции вообще он пока не отказался и в июне 1920 года отправился осуществлять ее в Иране, где якобы началось тогда "коммунистическое" восстание с центром в прикаспийском городе Энзели (ныне - Пехлеви), на "помощь" которому был отправлен отряд Красной армии.

"Я, - вспоминал М. С. Альтман, - в Энзели стал издавать газету... Выходила "моя" газета с вещательными, мной же сочиняемыми аншлагами вроде: "Шах и мат дадим мы шаху. С каждым днем он ближе к краху..." Персияне... отличались крайней (но только на словах) вежливостью. Так, когда мы впервые прибыли в Энзели, все стоявшие на улицах персы постукивали себя руками по груди и бормотали: "Болшевик, болшевик", то есть указывали, что они все приверженцы большевиков и рады их приходу... когда мы месяца через три покинули Энзели, эти же самые "приверженцы" стреляли в нас из всех окон" (с. 224-225).

После этого М. С. Альтман, в отличие от многих своих соплеменников, участвовавших в революционной деятельности, полностью прекратил ее и, в сущности, начал жизнь заново, поступив (будучи уже, как говорится, человеком не первой молодости) на первый курс историко-филологического факультета Бакинского университета, где преподавал тогда Вячеслав Иванов.

В предисловии к альтмановской "Автобиографии" ее публикаторы совершенно справедливо подчеркнули, что она "восполняет важный пробел в отечественной мемуаристике - она позволяет по-новому взглянуть на духовную жизнь и религиозный уклад еврейских местечек, выходцы из которых, получив в большинстве случаев столь же ортодоксальное воспитание, как и М. С. Альтман, сыграли впоследствии значительную (вернее, громадную. - В.К.) роль в истории Советского государства и его культуры" (с. 206).

Уникальная честность рассказа недвусмысленно подтверждает, что М. С. Альтман действительно смог причаститься русской культуре (об этом же ярко свидетельствует его произошедший уже в преклонные годы разрыв с презиравшим русский язык высокопоставленным братом).

Но путь М. С. Альтмана, увы, не был "типичным". Те, кто получали подобное же воспитание, а затем связывали свою судьбу с большевизмом, чаще всего оставались чуждыми русскому бытию и культуре. Стоит привести весьма выразительный пример. В том же 1896 году, когда появился на свет М. С. Альтман, и в той же Белоруссии родился ставший впоследствии одним из виднейших большевиков Я. А. Эпштейн, известный под псевдонимом Яковлев (кстати, родились они почти одновременно: первый 4 июня, второй - 6-го). Жизнь Эпштейна началась в Гродно, который был такой же - хотя и намного более крупной - еврейской обителью, как и альтмановская Улла (в 1897 году в Гродно из 49,9 тыс. жителей 29,7 тыс. были евреи, а в Улле из 2,5 тыс. 1,6 тыс. - то есть и там, и здесь более 60 процентов). Эпштейн окончил реальное училище и поступил в Петроградский политехнический институт, который затем оставил ради революционной деятельности. Как и М. С. Альтман, он после 1917 года боролся за установление власти большевиков на Украине, сталкивался с сопротивлением, вынужден был в 1919 году даже бежать в Центральную Россию, но это его ни в коей мере не поколебало. Как сказано в его биографии, опубликованной в 1927 году, "начиная с 1921 г. работает преимущественно над деревенскими вопросами"153. В частности, по этой причине он в 1929 году, с началом коллективизации, стал наркомом земледелия СССР и председателем Всесоюзного совета сельскохозяйственных коллективов СССР ("Колхозцентр") и - с 1930-го-членом ЦК ВКП(б), ас 1934 года руководил сельскохозяйственным отделом ЦК.