Александр Широкорад - КУЛИКОВСКАЯ БИТВА и рождение Московской Руси

По мнению Петрова, «важной составляющей идейной концепции «Сказания» стало представление о Москве как о центре русских земель и ее ответственности за судьбу всей Руси. В средневековом памятнике выделяются три публицистически заостренные оппозиции: центр (Москва) и уделы (союзники); Москва и изменники (имеется в виду Рязань), причем измена политическая / военная трактуется как измена обшему православному делу, а в конечном счете вновь как измена Москве; Москва и враги (в данном случае Орда и Литва). Все три основные сюжетные линии актуальны для политической конкретики последних лет правления Ивана III»[209].

Попросту говоря, «Сказание...» имело четкий социальный заказ — прославить нарождающееся самодержавие, заклеймить «предателей рязанцев», а также злодеев татар и литовцев. «Сказание...» обозначает три основных направления агрессии Ивана III — на Казань, на Великое княжество Литовское и на полунезависимое Рязанское княжество.

В «Сказании...» впервые говорится:

— о «трех стражах», в разное время посланных Дмитрием Ивановичем за Оку — навстречу Мамаю;

— о десяти гостях-сурожанах, взятых Дмитрием в поход «по-ведания ради»;

— о трех дорогах, по которым разделившееся русское войско выходило из Москвы;

— об «уряжении полков» на Девичьем поле под Коломной;

— об утренней мгле;

— о переодевании великого князя и о его знамени;

— о единоборстве Пересвета с «печенегом»;

— о действиях Засадного полка;

— о розысках великого князя, обнаруженного «под сению ссечена древа березова».

А. Петров пишет о «Сказании...»: «Этот памятник, удивительно созвучный идеологическим приоритетам московских правителей на рубеже XV—XVI веков, является носителем целого ряда бросающихся в глаза недостоверных известий... ставших основой для формирования системы мифов вокруг Куликовской битвы. Эта официально признанная мифология получила свое развитие в целом ряде масштабно отпразднованных юбилеев сражения, князя Дмитрия Ивановича и Сергия Радонежского.

Вышло так, что по-своему «священной» книгой юбилейных исторических интерпретаций стали не древнейшие памятники Куликовского цикла («Задонщина» и летописные повести), а написанное спустя столетие после битвы «Сказание о Мамаевом побоище». «Сказание» оказалось идеальным документом для юбилея. Но вместе с тем чрезмерное использование памятника общественной мысли рубежа XV—XVI веков при реконструкции событий XIV столетия не только не приблизило исследователей к истине, а, пожалуй, даже отдалило от нее»[210].

В «Задонщине» ничего не говорится о Сергии Радонежском. Зато история с благословением Сергием великого князя Дмитрия в «Сказании» расписана в красках. Как отмечает А. Петров: «Хрестоматийные эпизоды «Сказания о Мамаевом побоище» о посещении Троицкого монастыря князем Дмитрием и сражении богатыря-инока Пересвета с татарским удальцом давно перешагнули рамки научных дискуссий и стали на более высоком уровне национальной исторической памяти культурной аксиомой. Именно поэтому любые попытки отдельных ученых сломать эти стереотипы воспринимаются обществом крайне болезненно и враждебно.

Положа руку на сердце, следует признать, что, по сути, мы не располагаем достоверными историческими фактами о каком-либо участии Сергия в событиях Куликовской битвы. Похоже, придется расставаться с убеждением о поездке Дмитрия Донского в Троицкий монастырь, а также о пророчествах и благословениях игумена накануне Куликовской битвы»[211].

По мнению Петрова, «Сказание...» — не только социальный заказ, но и компиляция русского текста «Сербской Александрии» — средневекового романа о подвигах Александра Македонского. Петров пишет: «До сих пор господствует мнение о том, что исход Мамаева побоища предрешила вылазка Засадного полка во главе с Владимиром Андреевичем Серпуховским. Однако ранние источники ничего не знают об этом эпизоде. В «Сказании» содержится единственное упоминание действий Засадного полка в русской средневековой книжности. Аналогия существует лишь в переводной «Александрии»: «Александр же, сие слышав, Селев-ка воеводу с тысящью тысящ воинства посла в некое место съкры-тися повеле».

Здесь дано описание того, как соответственно Александр и Дмитрий выделяют резерв перед битвой. Такой сюжет вряд ли имеет смысл относить к расхожим книжным штампам, типичным для русских воинских повестей. Помимо «Александрии» и «Сказания» попытка описать нечто похожее имеет место лишь в повестях о взятии Казани. Как известно, ни один из более древних, нежели «Сказание», источников о Куликовской битве не сообщает нам о выделении Засадного полка в русском войске.

В «Александрии» сюжет с засадой повторяется не раз.

Этому предшествует рассказ о перевоплощении / переодевании Александра и Антиоха — одного из его ближайших воевод: «...а Антиоха мниха (слово «мних» лишь в одном Ефросиновском списке) воеводу вместо себя постави, на царьском престоле посади, а сам яко един от властель Антиоху предстояще». В «Сказании» также имеет место малопонятный и всегда объясняемый с большими натяжками фрагмент о переодевании Дмитрия Ивановича перед сражением и обмене доспехами с Михаилом Брен-ком. Последний в княжеских доспехах и «царской приволоке» был оставлен под великокняжеским стягом, где впоследствии и обрел свою смерть. Здесь не приходится говорить о большой текстуальной близости соответствующих фрагментов «Александрии» и «Сказания», однако сюжетное влияние несомненно.

Сцены поединков Александра Македонского с Пором и Александра Пересвета с печенегом в «Сказании» также обнаруживают известное сходство. Однако этот сюжет может быть отнесен к числу обычных для жанра воинской повести явлений. Обращает на себя внимание отождествление ордынского богатыря в «Сказании» с печенегом, что может свидетельствовать о знакомстве автора «Сказания» с «Повестью временных лет», где подобные эпизоды встречаются дважды: Мстислав Тмутороканский борется с касожским князем, а воин Владимира Святославича — с печенежским борцом...

...Уже давно привлекают исследователей имена богов, призываемых на помощь Мамаем во время бегства: «Безбожный же царь Мамай, видев свою погыбель, нача призывати богы своа Перуна и Салавата и Раклиа и Гурса и великого своего пособника Махмета». Толкователи «Сказания» чаще всего полагают, что Перун и Гурс-Хорс — это славянские языческие божества, упомянутые в целях подчеркивания «идолопоклонства» Мамая, о котором в начале повести прямо говорится, что он «еллинъ сый верою, идоложрецъ и иконоборецъ, злый христьанскый укоритель». Махмета соотносят с мусульманским пророком Магометом, а происхождение Салавата и Раклия не находит объяснений вовсе.

Перечисление столь разнородных богов — очень редкое явление в русской литературе и находит себе аналогию разве что в тексте «Александрии», в рассказе о посещении Александром Македонским царства мертвых: «Ираклия виде, и Аполона, и Крона, и Ермина, их же боги имяху... Он же ему сказа вся, яко сии бяху еллинстии бози, за гордыню их и за превозношение, яко Богу небесному подобяхуся, на сих господь разгневася и в пещере сию воврещи их повеле...» В списке богов «Александрии» явное перечисление представителей греческого языческого пантеона — Геракл, Аполлон, Кронос-Уран, Гермес. Косвенное указание на Ираклия как Геракла видим в другом рассказе «Александрии» — о царе Ираклии и Серамиде: «Ираклий царь и Серамидою царицею царствоваша Еллинскою землю и Тратинскою, иже от вас наречиться Макидония». Согласно греческим мифам, Геракл какое-то время правил греческими и фракийскими землями. Интересно, что в том же рассказе «Александрии» встречаем именование Ираклия Раклием: «И дворы пусты Раклиевы...»

Правдоподобное объяснение происхождения имен «эллинских» богов «Сказания» возможно лишь, если исходить из предположения о знакомстве автора памятника с «Александрией». Только тогда загадочный Раклий соотносится с Ираклием «Александрии». Очевидно, автор «Сказания» не рассчитывал на достаточное знакомство своих читателей с персонажами эллинского пантеона — отсюда попытка переосмыслить Кроноса как славянского Гурса-Хорса. Аполлон превратился в Перуна по иной причине. Это имя носили сразу несколько христианских святых. Оно входило в месяцесловы русских евангелий и апостолов и было достаточно широко известно. Видимо, это обстоятельство заставило заменить Аполлона на громовержца, главу русского языческого пантеона.

В тексте повествования о Куликовской битве находим несколько прямых отсылок к роману об Александре Македонском. Литовские князья, восторгаясь русским войскам, отмечают: «Несть было преже нас, ни при насъ, ни по насъ будетъ таково въинсьство уряжено. Подобно есть Александра царя макидонь-скаго въиниству». Дмитрий Иванович, объезжая поле битвы после сражения и увидев тело Михаила Бренка, уподобляет своего «напрьстника» «древнему Авису... иже бе от плъку Дарьева Перс-каго, иже и сей тако сотвори»[212].