Владимир Понизовский - Заговор генералов

Непростительная сентиментальность. Как оказалось потом, в карете ехали жена Сергея Александровича, а также дочь и сын великого князя Павла. Сын, Дмитрий, чудом оставшийся в живых в тот день, в декабре шестнадцатого года участвовал в убийстве Григория Распутина...

Каляев бросил бомбу спустя два дня. Сейчас, сидя в кресле царского кабинета, Савинков живо восстановил и ту картину. Зима. Валит снег. Два часа пополудни. Борис Викторович передает Каляеву завернутую в газету бомбу. Целует в губы. Студент уходит в сторону Никольских ворот Кремля. Через несколько минут с той стороны доносится эхо взрыва... Иван Каляев был повешен в Шлиссель-бургской крепости.

Сколько было потом удачных и неудачных покушений!.. Сколько было казнено самих боевиков и участников эсеровского подполья в России!.. А потом - взрывом куда более оглушительным, чем от их панкластитовых бомб, разоблачение Азефа, как старейшего секретного сотрудника охранки, ставшего платным агентом еще четверть века назад. В ту памятную ночь шестого января девятого года Савинков должен был учинить "члену-распорядителю" последний допрос, а затем... Но накануне Азеф скрылся из Парижа.

"Христос, Христос! Тернисты все пути, ведущие на мрачную Голгофу..."

После опустошительных разгромов, а главное - после разоблачения Азефа, боевая организация эсеров перестала существовать. По существу, распалась, раздробившись на мелкие осколки, и сама партия социалистов-революционеров. Савинков порвал с ней, отошел от всякой партийной деятельности, занялся журналистикой и литературой. Выбрал псевдоним "В. Ропшин". Роман "Конь бледный" принес ему известность. Когда началась мировая война, он стал корреспондентом русских изданий на франко-германском фронте. Подписчики "Нивы" и "Русского инвалида", читая очерки с театра действий союзников и российского эскпедиционного корпуса во Франции, не догадывались, что под фамилией Ропшина сокрыто имя страшного, трижды проклятого в империи террориста.

Теперь, в апреле семнадцатого года, он впервые легально вернулся в Россию. Зачем?.. Чтобы осуществить давнее, тайное, неудовлетворенное. Он еще в юности осознал, что он - избранный. Обреченный на счастье испытывать муки жажды крови. Ибо он, по Ницше, личность.

В обществе, по Ницше, - и в этом Савинков следовал за своим кумиром безоговорочно - существуют две нравственности: одна, предопределенная для обыкновенных смертных, гласит "не убий", "не укради", "возлюби ближнего, как самого себя" и так далее; другая же нравственность - для правителей, коим все разрешено и дозволено, и нет над ними суда ни земного, ни вышнего. Ибо, как вещал философ, "человечество скорее средство, чем цель. Человечество - просто материал для опыта, колоссальный излишек неудавшегося, поле обломков".

Но какая же цель влекла его, Савинкова? Ясно - власть. Над окружающими, над неведомыми, над всей Россией. Власть жестокая и беспощадная. Утверждающая его представление об идеале государственности.

По возвращении он восстановил свое членство в партии эсеров, вдруг возродившейся и завоевавшей популярность среди темной мелкобуржуазной стихийной массы, ослепленной ура-революционными фразами. Эсеры приняли Савинкова с распростертыми объятьями. Тотчас с одобрения Совдепа он получил пост комиссара Юго-Западного фронта. Именно армия и была ему нужна для начала. Именно на этом Юго-Западном фронте он подобрал оружие по своей руке - генерала Корнилова. Назвал его имя, когда возникла необходимость заменить главнокомандующего фронтом. Поднял его с командарма в главкомы, а заодно с генерал-лейтенанта в полные генералы. Ему же и продиктовал знаменитую телеграмму: "Я, генерал Корнилов, вся жизнь, которого..." - с требованием введения смертной казни на фронте. Савинкову это надобно было и для последующего: не бросать же в нынешних условиях панкластитовые бомбы под экипажи одиночек. Наконец, легко нажав на Керенского, он сделал Корнилова и верховным главнокомандующим. И ныне он делает все возможное, чтобы окружить имя главковерха в глазах публики ореолом героя.

Савинков мог считать, что сам породил джинна. И все же кое-что не нравилось ему в последнее время и в замашках генерала, и в том, что происходило ныне в ближайшем окружении главковерха. Первым делом распалившееся честолюбие Лавра Георгиевича. Дошли слухи, что он тешит себя мыслью о "белом коне". Узнав об этом, Борис Викторович явился в губернаторский дворец, попросил Корнилова остаться с ним с глазу на глаз. Хотя внешне генерал был спокоен, по Савинков уловил - трепещет. Это было заметно по плотно сжатым губам, блестящим глазам и вздрагивающим пальцам Лавра Георгиевича. Савинков знал - его боятся все. Завел разговор о незначительном, а затем, глядя в лицо главковерха, меланхолично, с некоторой грустью проговорил: "Если вы, генерал, или всякий другой, почли бы возможным провозгласить себя диктатором, то предо мной встала бы необходимость и желание расстрелять вас... как и всякого другого, кто поставил бы перед собою такую цель". И замолчал. После долгой паузы Корнилов ответил: "Я к диктатуре не стремлюсь". "Вот и славно. Значит, мы превосходно понимаем друг друга".

Все же успокаиваться на этом Савинков не стал. Откуда у набитой опилками куклы в генеральском мундире могли появиться собственные желания? Не-ет, это кто-то другой, как во время представления в балагане, подает из-за ширмы голос за марионетку-Петрушку. Кто же?.. Филоненко?.. Молод, глуп и предан. К тому же не осмелится, ибо трусоват. И ни с кем, кроме Бориса Викторовича, не связан. Но что это за фигура, обнаружившаяся при Ставке: Завойко?..

Савинков приказал начальнику контрразведки полковнику Медведеву: "Установите самое тщательное негласное наблюдение за ординарцем генерала Корнилова рядовым Завойко. Проследите его связи. Обо всем интересном докладывайте немедленно". "Будет исполнено!" - подобострастно, как и следовало, ответил, вытянувшись, тот.

Если станет необходимым, Савинков в любую минуту откажется от Корнилова. И разделается с Керенским. Министр-председатель уже играет не по правилам: Савинков рассчитывал, что после пертурбации с недавним составом кабинета премьер предложит ему пост военного министра. Керенский пожадничал - удостоил лишь портфеля управляющего, иными словами - товарища министра. Это ему зачтется. Хотя не в портфелях и креслах нынче дело. Савинков терпеть не может постепеновщины. Как и при подготовке террористического акта, нужно все тщательно рассчитать, назначить метальщика и выбрать момент.

"Мой враг дрожит перед своей судьбой..." Савинков был поэтом террора. Но сам, как ни странно, стихов не писал. Зато любил и знал на память почти все стихи поэта и лучшего своего друга, которого горячо поцеловал в губы, вручая ему завернутую в газету бомбу и направляя в сторону Никольских ворот, на верную гибель, - Ванюшу, Ивана Платоповпча Каляева...

Александр Федорович ерзнул за своим, бывшим императорским, столом и оторвал Бориса Викторовича от его меланхолических мыслен.

- Вы вполне убеждены, что аресты произвести необходимо?

- Не только убежден, но и решительно настаиваю на этом.

Керенский протянул руку к чернильному прибору. Взял перо. Опробовал его, обмакнув в серебряную чашу. Перо также некогда принадлежало Александру III. Какие письмена выводило это перо в руке самодержца?..

И все же он медлил поставить сейчас свою подпись под списком.

Вчера Керенский тщательно исследовал досье генерала Корнилова. Биографию. Послужной список. Представления к званиям и наградам. Все это было по-канцелярски выхолощено и пивелировано. Но министр-председатель обратил внимание на собственноручные распоряжения и предложения генерала. На памятную телеграмму, начинавшуюся словами: "Я, генерал Корнилов, вся жизпь которого..." - и заканчивавшуюся фразой: "Если правительство не утвердит предлагаемых мною мер... то я, генерал Корнилов, самовольно слагаю с себя полномочия главнокомандующего". Вепрь проявил свой характер!.. Но тогда, в сумятице тех ужасных часов, когда отовсюду сыпались донесения об отступлении, Керенский не обратил внимания на другое, что приковало его взор вчера: к телеграмме Корнилова была приложена шифровка от комиссара Юго-Западного фронта: "Я со своей стороны вполне разделяю мнение генерала Корнилова и поддерживаю высказанное им от слова до слова." И подпись: "Савинков". II еще: вырезка из газеты "Русское слово", и в ней, в номере за одиннадцатое июля, полный текст телеграммы главкою-за, слово в слово! Такой же строго секретной и шифрованной, как позднейший ультиматум!.. Странное, поистине удивительное совпадение... Керенский превосходно знал силу печатного слова. Сам, в бытность присяжным поверенным, к каким только ухищрениям не прибегал, чтобы появилось его имя на газетных страницах. Пресса создает популярность, в ее власти вознести в кумиры толпы или низвергнуть в прах. В случаях с телеграммами Корнилова она играла на повышение курса его акций. Неужели прямолинейный генерал оба раза сам... Нет. Исключено. Абсолютно супротивно его характеру. Кто же тогда? Савинков?