Владимир Успенский - Тайный советник вождя

Сумасшедшим считал я этого Беркли, как, впрочем, и других «любителей мудрости». Случайно попал, будучи еще молодым офицером, на философский диспут в Париже. Обсуждались два «принципиальных» положения. Что лучше для человека — родиться или не родиться? И второе: кто сильнее — Судьба или Бог (Судьба слепа, а Бог всевидящ и всезнающ, ему можно молиться, можно просить его, каяться перед ним). Наслушался столько чепухи, что только с помощью хорошего французского вина разогнал дурман, затуманивший голову. И пришел тогда к выводу, что философия — бессмысленная схоластика и даже шарлатанство, образом и символом которых является вопрос, долго и всерьез занимавший средневековых мудрецов: сколько чертовых душ уместятся на острие одной иглы? И уверился: единственная философическая отрасль знаний, имеющая реальное значение, это гедонизм — производное от греческого слова, означающего «наслаждение». Этот термин, кстати, был довольно широко распространен среди дореволюционного офицерства. Учение сие, не требовавшее особых умственных способностей для его понимания, признавало высшим благом и целью жизни именно то состояние, от названия которого взялось и пошло. Под понятием добра подразумевалось то, что приносит наслаждение. И, соответственно, все иное, влекущее за собой неприятности и страдания, определялось как зло. Элементарно, разумеется, но общедоступно и привлекательно.

Четвертая глава «Краткого курса» изменила мое отношение к науке наук, и не только мое, но и всех тех, кто эту главу изучил, освоил. Во всяком случае, стало понятно, чем сия наука занимается, какова ее суть, кому и для чего нужна. Многие миллионы советских людей приобщились к настоящей философии, поднялись на новую ступень духовного развития, чего не получили зарубежные граждане всех сословий и уровней, включая обладателей университетских дипломов. А у нас не только профессора и студенты, но и простые рабочие, простые крестьяне уяснили различие между идеализмом и материализмом, всяк по-своему шевелил мозгами, «обкатывая» извечный вопрос отношения мышления к бытию, которое, по утверждению марксистов, определяет сознание.

Не будучи специалистом, я в данном случае не защищаю и не отрицаю позиций марксистско-ленинской философии, а лишь констатирую факт: сталинская четвертая глава «Краткого курса» принесла очень большую пользу для общенародной образованности, в том числе и для меня. Я понял, что философия действительно наука, что в ней есть разные, как реакционные, так и прогрессивные, направления, что отклонения и передержки ведут к ошибкам в практической жизни, а правильная оценка внутренней связи событий дает возможность надежно ориентироваться в обстановке, видеть перспективу, закладывать экономический и общественно-политический фундамент будущего.

Я, разумеется, и до выхода «Краткого курса» знаком был (после Гражданской войны) с произведениями марксистской литературы. Читал все работы Иосифа Виссарионовича, в создании некоторых из них принимал посильное участие. У Энгельса выбирал то, что касалось военных дел, полагая этого автора умным, образованным, оригинальным дилетантом. От таких дилетантов, не скованных узкими рамками профессионализма, бывает иногда польза: они дают объективную оценку событий и даже, сами не ведая того, осуществляют прорывы через вышеуказанные рамки вперед или в смежные отрасли.

Маркс военных вопросов касается мало. А к трудам Ленина меня не очень тянуло. Соответствующей подготовки не имел — в различных общественных плоскостях обретались мы в молодости. Чтобы читать Ленина, приходилось делать большие усилия над собой. Познания его, безусловно, огромны, ум проникающий, острый, но мне всегда казалось, что перед глазами не завершенная статья, не готовая полностью книжка, а черновик, заготовка с многословными отступлениями, отклонениями. Сократить бы наполовину, «вылить воду», упростить для лучшего усвоения. Однако Ленин не мог, вероятно, писать иначе, в спокойном тоне, у него везде спор, полемический азарт, цитаты оппонентов, с которыми он борется. Отсюда и длинноты. Не только выводы, но и искания этих выводов, долгий путь к ним. Особенно заметно все это при сравнении с работами Сталина, где железная логика направлена на кратчайшее достижение главной цели, где нет лишнего, где ничего не требуется добавлять и ничего нельзя выбросить из крепкой цепи рассуждений и доказательств.

Возьмем талантливую книгу Владимира Ильича «Материализм и эмпириокритицизм», с которой сталкивался каждый, кто изучал четвертую главу. Сколько там фамилий, терминов, понятий, определений, совершенно неизвестных людям, не посвятившим свою жизнь глубокому изучению философии! Конечно, чтобы дискутировать с Э. Махом, Р. Авенариусом и А. Богдановым, надо объяснить читателям, кто они такие, а потом уж вскрывать вредоносность их ошибок. Чтобы доказать антинаучность эмпириокритицизма, эмпириомонизма и эмпириосимволизма, требовалось сперва раскрыть, что представляют собой эти философские направления: при одном лишь произношении язык сломаешь, а мозгам каково?!

Иначе говоря, и в этой, и в других своих работах Ленин переворачивал, просеивал груды пустой породы, разыскивая драгоценные алмазы, щедро одаривая ими всех желающих. Но «сырой» алмаз — это на вид всего лишь обычный камешек, оценить который способны только специалисты. Сталин же, как ювелир, шлифовал и огранивал эти камешки, превращая в бриллианты, вставляя в соответствующую оправу: они начинили сверкать и сиять, привлекая внимание, завораживая и запоминаясь. Мудрая формулировка «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении» почти незаметна в ленинских работах. А как она блещет у Сталина, оказавшись на видном месте при умелом освещении! Не сочту лишним повторить фразу, уже сказанную мною однажды об Иосифе Виссарионовиче: кто ясно мыслит, тот ясно излагает. Воистину так.

Ленинское определение материи гениально. Хотя бы уж только тем, что оно приемлемо как для атеистов, так и для верующих всех конфессий. Речь ведь идет не о спорном вопросе происхождения этой материи, Богом ли она дана или самозародилась, — речь о том, что объективная действительность существует вне и независимо от нашего сознания и что единство мира в его материальности… Здравомыслящий возражать не станет.

Вернемся к началу этой главы. Я ведь хотел сказать, что труды Сталина по экономике, по языкознанию, его вклад в «науку наук» получили широчайшую известность, помогли многим людям по-новому взглянуть на действительность, раздвинули их умственные горизонты, приобщили к серьезным размышлениям, что важно само по себе. Уверен: значение сталинских трудов не подвержено тлетворности времени, их влияние заметно повсюду и на всех, даже на рьяных противников Иосифа Виссарионовича. В этом ракурсе шутка о том, что каждый советский жираф выше любого капиталистического жирафа, имеет под собой основу вполне серьезную и прочную.

Позвонила женщина, много лет проработавшая в секретариате Центрального Комитета. В середине двадцатых годов пришла милая девушка-комсомолка, тогда много таких было в аппарате. Выделялась аккуратностью, добросовестностью и, как говорится, прижилась на новом месте, стала хорошим специалистом. Со временем доверили ей ответственное дело — разборку почты, поступавшей от граждан непосредственно на имя Сталина. И я, как помнит читатель, занимался такими письмами. Отсюда и знакомство. Но не настолько близкое, чтобы звонить мне по домашнему телефону, через голову своего непосредственного начальства, что никоим образом не поощрялось.

— Николай Алексеевич, извините за беспокойство, но мне нужно проконсультироваться по сложному вопросу.

— Уверены, что именно со мной?

— Только с вами. Лучше поговорить у вас. Это не личное, это очень серьезное.

Голос звучал деловито-спокойно, однако я уловил напряженность: женщина, вероятно, опасалась отказа. Опытная сотрудница не стала бы добиваться встречи по пустякам, а она ведь даже телефон мой городской отыскала. Я согласился.

Надо сказать вот что. Много воды утекло с тех пор, как Иосиф Виссарионович занял пост Генерального секретаря партии, но система работы с почтой, сложившаяся в первые годы его деятельности, не претерпела больших изменений, хотя поток писем, адресованных лично Сталину, возрос неизмеримо. Увеличилось количество сотрудников, кое-что усовершенствовалось, но и только. Все письма читались, ставились на контроль, распределялись по отделам ЦК или по соответствующим ведомствам с обязательным ответом. Для Сталина составлялись справки, в которых указывалось количество писем, откуда и по какому поводу идет основной поток. Характеризовалось социальное, возрастное положение авторов. Такие справки Иосиф Виссарионович читал обязательно. Кроме того, примерно раз в месяц поручал мне или Поскребышеву выборочно знакомиться с почтой, поступившей в какой-то день, и докладывать ему свои впечатления. Довольно действенный контроль. Но и это не все. Иногда Сталин требовал доставить нынешнюю почту до разборки, до вскрытия конвертов, к нему в кабинет, чаще всего на дачу. Мешки с письмами опечатывали и отправляли в автомашине. Если почта была очень большая, я брал наугад один из мешков, и под моим доглядом курьер доставлял его по назначению. Сталин просматривал десятки, а то и сотни писем, делая на некоторых пометки.