Мирослав Иванов - Покушение на Гейдриха

— Зачем? Если все вы соберетесь в одно место, это будет гораздо опаснее для вас…

— Ребята морально угнетены. Мне пора, пани Тереза. Я его не задерживала, он сам знал, что ему делать.

Дала ему с собой плащ, незадолго до этого мне вернули его из тюрьмы Панкрац после казни мужа. И теплое белье дала.

Он ушел, а мы с Аленкой остались одни.

Я не раз думала потом о тех ребятах. Может быть, Кубишу с Габчиком следовало явиться в полицию с повинной, вдруг тем самым они предотвратили бы кровопролитие… А может, и не предотвратили бы. Трудно сказать. Когда потом нацисты с боем взяли церковь, я видела Адольфа на фотографии. Это был совсем не тот человек, который жил у нас. Смерть его изменила. И тут я напугалась, что напрасно дала ему плащ мужа. Что, если на нем осталась какая-нибудь метка, по которой они узнают, что плащ уже один раз побывал в тюрьме Панкрац и оттуда его вернули мне после казни моего мужа? И все время ждала: вот придут и за мной, чтобы арестовать.

Слава богу, не пришли.

Так мы и жили с Аленкой. Спаслись мы потому, что Чурда нашего адреса не знал, а Адольф молчал. Ни слова не сказал. Расстреляли и его родных: «тетечку» — так он называл ее, она воспитывала его, отца… Они не знали ничего о его невесте из Моравии. Ее имя Опалка унес с собой. Только я знала, с какой нежностью он о ней вспоминал, как любил ее.

РАССКАЗ КОММУНИСТА, ЖИВШЕГО У ПОЛИГОНА В КОБЫЛИСАХ

Я проснулся и не сразу сообразил, что происходит. Воздух сотрясался от гула: сначала он слышался издалека, будто пчелиный рой, но постепенно приближался, набирал силу. Ехали тяжелые машины, много машин. Я тихо, чтобы не разбудить жену, встал и подошел к окну.

Тогда было обязательным затемнение окон. Я аккуратно приподнял темную штору и выглянул, но не сразу мне удалось что-либо рассмотреть. Кругом темно, и только на шоссе видны были яркие снопы света от фар. Я разглядел колонну военных грузовиков, двигавшихся со стороны Праги… «Куда это они?» — подумал я. Глаза привыкли к темноте. Ночь была теплой, звездной. Я осторожно открыл окно. Оно даже не скрипнуло. В воздухе стоял запах цветов. Не успел я подумать, какие цветы так пахнут, послышалось пение. Негромкое, заглушаемое шумом колес и ревом моторов. «Да это же… Ну да, на собраниях мы пели эту песню», — я узнал ее. А машины направлялись к полигону. «Боже ты мой!» — думал я, стоя у окна босиком, в ночной рубашке, одной рукой придерживая штору затемнения, другой опираясь о подоконник и наклонившись к окну. Сомнений не было: машины шли к полигону в Кобылисах.

Они уже миновали наш дом, а мелодия была отчетливо слышна. Пели на втором грузовике. Первый и третий молчали. Меня трясло, как в лихорадке. «Может быть, их везут туда на работы, — уговаривал я себя. — Дадут лопаты и кирки, а через час-другой отвезут назад в тюрьму? Только разве возят на работы ночью?»

Я так и не лег больше, знал: все равно не усну. В глубине души я понимал, что причина их появления здесь совсем другая. Надо дождаться, пока они поедут назад. Надо было убедиться, что не будет никакой стрельбы.

Кого везли в этих машинах, откуда они? Как будто это было так важно… Я стал искать в темноте спички, и тут это произошло. Раздался залп.

Страшный залп.

Жена села на кровати, воскликнув:

— Господи Иисусе, что случилось?

Я не мог выговорить ни слова, выронил спички и подскочил к окну. Ничего не было видно. Потом снова грохнул залп.

— Это на полигоне, — сказала жена.

Я хотел уверить ее, что это не там, что это что-то совсем другое… Но не мог. Язык не повернулся.

— Они расстреливают. Проехали недавно.

— Откуда ты знаешь?

— Слышно было, как по шоссе шли грузовики. Грянул третий залп. Жена заплакала в подушку, а я опустил затемнение, зажег лампу и надел брюки.

— Ты куда? — она подняла голову.

— К Йозефу.

Йозеф был нашим партийным руководителем. И до войны, и теперь в подполье. Разумный человек. Всегда знал, как надо поступать. Жена молчала, ничего не говорила, только плакала.

— Я пошел, — говорю.

На лестнице — темнота. Грузовиков еще не было слышно. На улице ни души. Может, кто-нибудь и проснулся, но побоялись зажигать свет.

Я повернул направо. Йозеф жил совсем недалеко. Мы когда-то работали вместе на «Колбенке». Еще до войны вместе ходили на демонстрации. Двери у него были заперты. Я бросил камушек в окно. Они, видно, тоже не спали, потому что он тотчас же выглянул посмотреть, кто там стоит внизу. Йозеф открыл дверь, и мы поднялись наверх.

— Ты слышал? — спрашиваю я.

— Да.

— Они ехали мимо нас, я проснулся.

Йозеф молчал, только ходил туда-сюда по кухне. Опять послышался гул — это, наверное, возвращались грузовики.

— Надо что-то делать. Я спрошу об этом, — сказал он наконец.

На другой день мы собрались у Франты. Он принес листовку, и мы ее потом размножили. В ней говорилось, что чешский народ не запугать никакими расстрелами.

Потом мы организовали сбор средств. Деньги пошли тем, у кого кто-то был арестован или погиб.

С той поры я почти не спал спокойно. Каждую ночь повторялось одно и то же. Сначала неясный гул вдалеке, потом отчетливый звук моторов. Я стоял у окна, хотелось кричать, но слова застревали в горле.

Таким было лето 1942 года.

Мы выпустили несколько листовок, организовали новый сбор средств. Ясно, те, у кого много было денег, от всего хотели быть подальше, не желали рисковать своей шкурой. Население тогда так делилось. В подпольной работе нам помогали женщины, среди них немало было смелых и отважных.

После войны мы переехали из Кобылис — не могли слышать по ночам шум машин. Жена и спустя много лет все просыпалась, заслышав вдали гул моторов.

ЧЕТВЕРТЫЙ МОНОЛОГ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ ХИМИИ

Теперь нечего было говорить о том, что произошло бы, если бы покушение отменили… В конце концов, оно состоялось. Из этого факта и надо было исходить. Прежде всего — переправить ребят в укрытие и попытаться сделать максимум, чтобы уберечь нашу подпольную организацию от нацистов. А они лютовали, вымещая свою злость на безоружных жертвах, расстреливали людей сотнями. «Вина» их состояла лишь в том, что они «одобряли покушение».

Ужасное это было время.

Зеленка обязан был подыскать для ребят надежное укрытие. Через Петра Фафека, мужественного и честного человека, он связался с Яном Зонневендом, старостой прихода православной церкви в Праге, и тот обещал ему помочь. Короче говоря — устроить для них убежище в подвале под церковью на Рессловой улице.

Можно возразить: убежище, где в одном месте собрались все парашютисты, — не самый лучший вариант. Лучше было остаться в городе и устроиться в разных местах, на разных квартирах…

Все имеет свои положительные и отрицательные стороны. Не забывайте, что тогда всю Прагу прочесывали нацистские патрули, были проведены большие облавы. Церковь казалась наиболее подходящим местом для ребят: ни храмы, ни тем более гробницы не обыскивались, а оттуда в удобный момент можно будет переправить всех куда-нибудь за пределы города.

Подвал церкви — церкви Кирилла и Мефодия — был холодный и промозглый. Я дважды побывал там. А когда шел туда в третий раз, увидел, что церковь окружена кордоном эсэсовцев и гестаповцев.

Появившись у них впервые, я разговаривал с одним Опалкой. До этого я побывал у настоятеля Петршека. Мы давно были знакомы. Его отец преподавал в начальной школе в Годоланах, где я учился в 1912 году. Я объяснил, зачем пришел. Священник попросил меня отвернуться, стать лицом к стене, чтобы я не видел, откуда он приведет Опалку. Вскоре настоятель вернулся и позвал меня:

— Идем, Адольф тебя ждет…

Опалка сидел на стуле. Он был в толстом свитере, несмотря на то что на дворе припекало солнце, был июнь.

— Как там у вас дела: — начал я разговор.

Он молча уставился в землю.

— Где ребята? Я хотел бы с ними поговорить.

— Им стыдно.

Я понимал их. Каждый день на казнь отправляли десятки ни в чем не повинных людей. Ежедневно вывешивали все новые списки расстрелянных. Габчик переживал свою неудачу — осечку автомата. Все были в ужасе от того, что происходило за пределами церкви.

Подумав, Опалка нерешительно сказал:

— Я беспокоюсь за них… Они воображают, что все было бы иначе, если…

Он замолчал.

— Что «если»?

— Они хотят идти к Моравцу[32].

— К Моравцу? А это еще зачем?

— Они читают в газетах о казнях, и Габчик с Кубишем надумали пойти к Эмануэлю Моравцу — признаться, что они и есть те самые террористы, которых ищут немцы. Хотят убить Моравца, а потом и себя…

— Что за глупость! Ты запретил им?

— Конечно!

— А они?

— Молчат. Но слишком нервничают…