Карл Ботмер - С графом Мирбахом в Москве

Разногласия по вопросу о мире в те дни охватили не только большевиков, но и немцев. 9 февраля по н. ст. император Вильгельм послал в Брест Кюльману телеграмму с директивой завершить переговоры в 24 часа на продиктованных немцами (и неприемлемых для большевиков) условиях. Кюльман торговался. В телеграмме канцлеру он указал, что положение должно полностью разъясниться 10 февраля по н. ст., на воскресном заседании, где советская делегация должна будет принять или отвергнуть германские условия. Если случится второе -- переговоры будут разорваны в 24 часа; затем будет разорвано и перемирие. Если же Троцкий примет германские условия, срывать мир будет крайне неразумно, так как это приведет к конфликту с Австро-Венгрией и к беспорядкам в Германии. Требования Вильгельма Кюльман назвал "неприемлемыми ни с точки зрения политики, ни с позиции прав народов", указав к тому же, что будет абсолютно невозможно привлечь союзников Германии к защите этих требований.

10 февраля Кюльман обсуждал возникшие сложности с Черниным, который полностью поддержал германского министра иностранных дел и указал, что в случае изменения немцами курса на достижение мира с большевиками Австро-Венгрия не сможет поддержать Германию и пойдет своей дорогой. Кюльман на это ответил, что проведение МИДом нового жестского курса "совершенно невозможно" и если Берлин будет настаивать на ультиматуме, Кюльману уйдет в отставку. Для ответа он предоставил императору и канцлеру четыре часа: если ответа не последует, Кюльман останется на своем посту и ультиматума Троцкому предъявлять не будет. Прошло четыре часа. Ответа от императора не последовало. Кюльман остался в должности. Переговоры были продолжены.

Вечером 28 января (10 февраля), в ответ на вновь повторенное требование Германии "обсуждать только пункты, дающие возможность придти к определенным результатам", в соответствии с директивами ЦК РСДРП(б) и телеграммой Ленина, Троцкий от имени советской делегации заявил о разрыве переговоров: "Мы выходим из войны, но вынуждены отказаться от подписания мирного договора".

Генерал Гофман вспоминает, что после заявления Троцкого в зале заседаний воцарилось молчание. "Смущение было всеобщее". В тот же вечер между австро-венгерскими и германскими дипломатами состоялось совещание, на которое был приглашен Гофман. Кюльман считал, что предложение генерала Гофмана о разрыве переговоров и объявлении войны -- "совершенно неприемлемо", и намного разумнее, как и предложил Троцкий, "сохранять состояние войны, не прерывая перемирия".

"Мы можем при удачном стечении обстоятельств, -- указал Кюльман, --[...] в течение нескольких месяцев продвинуться до окрестностей Петербурга. Однако я думаю, что это ничего не даст. Ничто не помешает тому, чтобы [новое] революционное правительство, которое, может быть, сменит к тому времени большевиков, переместилось в другой город или даже за Урал. [...] При столь огромных размерах России мы можем очень долго вести кампанию против нее [...] но при этом не добьемся своей цели, т. е. не усадим людей за стол переговоров и не заставим их подписать договор. Степень военного давления, которая воздействует на людей, т.е. максимальная степень [...] уже достигнута. Дальнейшая война не имеет более какой-либо высокой цели, чем простое уничтожение военных сил противника. Мы знаем на примере малых стран, в частности Сербии, что даже после оккупации всей территории государства находящееся в эмиграции правительство [...] продолжает являться правительством страны. При этом никакая степень военного давления (увеличение этой степени уже невозможно, так как все, что можно было оккупировать уже оккупировано) не в состоянии заставить людей подписать мир. [...] Война не может быть признана пригодным средством для того, чтобы достичь желаемого нами подписания мирного договора."

После речи Кюльмана дипломаты Германии и Австро-Венгрии, Турции и Болгарии единогласно заявили, что принимают предложение Троцкого: "Хотя декларацией мир и не заключен, но все же восстановлено состояние мира между обеими сторонами". Гофман остался в полном одиночестве: "Мне не удалось убедить дипломатов в правильности моего мнения", -- пишет он. Формула Троцкого "ни мира, ни войны" была принята конференцией, констатирует Чернин.19 И австрийская делегация первой поспешила телеграфировать в Вену, что "мир с Россией уже заключен".20

Гофман не остался пассивен, а немедленно сообщил о результатах совещания в Ставку. Германское главнокомандование, давно искавшее повода для новых конфликтом с МИДом, решило поддержать Гофмана против Кюльмана. Почувствовав за собой силу, Гофман начал настаивать, что на заявление Троцкого необходимо ответить прекращением перемирия, походом на Петербург и открытой поддержкой Украины против России. Но 10-11 февраля по новому стилю требование Гофмана было проигнорировано. И в торжественном заключительном заседании 11 февраля по н. ст. Кюльман "встал полностью на точку зрения, выраженную большинстком мирных делегаций и поддержал ее в очень внушительной речи".21 Троцкий победил. Его рассчет оказался верен. Состояние "ни мира, ни войны" стало фактом. Оставалось только распустить старую русскую антибольшевистскую армию, не контролируемую центром. И Троцкий отдал приказ о демобилизации.

В это время в Берлине проходили события, судьбоносные для германской истории. Гертлинг, в целом поддерживавший верховное главнокомандование, обратился к Вильгельму, настаивая на том, что заявление Троцкого -- это "фактический разрыв перемирия". Правда, Гертлинг, в отличие от Гофмана, не предполагал объявлять о возобновлении войны, но он намеревался сделать заявление о прекращении 10 февраля действия перемирия (по условиям соглашения о перемирии это дало бы Германии с 18 февраля свободу рук). И хотя Гертлинг еще не объявлял о начале военных действий против России, было очевидно, что он клонет именно к этому.

МИД, как и прежде, выступал против, выдвигая теперь на первый план соображения внутриполитического характера. Тем не менее 13 февраля на состоявшемся рано утром в Гамбурге Коронном совете под председательством кайзера, было окончательно решено продолжать военные действия против России и считать заявление Троцкого фактическим разрывом перемирия с 17 февраля (поскольку Троцкий делал заявление 10-го). Предполагалось, что официальное заявление о разрыве будет сделано германским правительством сразу же после того, как пределы советской России покинет находившаяся в Петрограде германская дипломатическая миссия во главе с графом В. Мирбахом (наступление немцев действительно началось 18 февраля -- немедленно после отъезда германской дипломатической миссии).

По возвращении в Петроград Троцкий выступил на заседании Петроградского совета. Он указал, что Германия скорее всего не сумеет "выслать войска против социалистической республики. 90 шансов из 100 за то, что наступление не удастся и только 10 шансов за наступление. Но я уверен, что наступления не будет".22 "Это был единственно правильный выход, --комментировал Зиновьев. -- [...] Мы, несмотря на все [...] крики отчаяния "правых", глубоко убеждены, что наступления со стороны немецких империалистов быть в данный момент не может".23

Петросовет поддержал решение советской делегации в Бресте большинством голосов. Днем раньше Исполком петроградского комитета партии также высказался за разрыв переговоров с немцами, против политики "похабного мира".24 ЗО января (по ст. ст.) за разрыв переговоров выступил Моссовет. Позиция Троцкого была поддержана левыми эсерами и одобрена немецкими коммунистами. Последние, как и Троцкий, считали, что "при крушении переговоров Центральные империи вряд ли будут в состоянии причинить России новый крупный военный ущерб, несмотря на нынешнее состояние русских армий. Война на русской границе все больше должна была бы сходить на нет".25

Политические деятели Австро-Венгрии, уведомленные о намерениях немцев объявить перемирие прекращенным с 17 февраля, были повергнуты в растерянность. "Наше мнение о том, что 17 февраля истекает срок перемирия, в большинстве случаев не разделяется здесь даже правительственными кругами", -- сообщал из Вены в МИД Германии 15 февраля Ведель. Германский посол в Австро-Венгрии барон фон Мерей был буквально "ошеломлен" и считал, что без формального ответа на заявление Троцкого, чего сделано пока еще не было, разрывать перемирие, исчисляя от 10 февраля, невозможно. Тогда 16 февраля в телеграфное бюро Вольфа было передано для публикации официальное сообщение германского правительства о том, что заявление Троцкого рассматривается Германией как разрыв переговоров и перемирия. "Датой разрыва перемирия, --указывалось в сообщении, -- следует рассматривать 10 февраля" и "по истечении предусмотренного договором семидневного срока германское правительство считает себя свободным действовать в любом направлении".