Режин Перну - Крестоносцы

Среди привлекавших крестоносцев ценностей важное место занимали реликвии, и со взятием Константинополя по Западу разошлось большое количество восточных реликвий. Так, Виллардуэн послал вазу-реликварий в собор Сен-Реми в Реймс, а Робер де Клари оставил по себе память в родной стране в виде хрустального креста-реликвария, составляющего часть сокровищ аббатства Корби, и на нем сохраняется надпись:

«Знайте все, кто прочтет эти слова, что священные реликвии, запечатанные в этом сосуде, привезены из Константинополя и взяты из Святой капеллы во дворце императора и что Робиллар де Клари привез их в то время, когда граф Балдуин Фландрский был императором».

Немало местных культов появилось именно в это время: Св. Стефана в Шалоне-сюр-Марн, Св. Маммеса в Лангре, Св. Виктора в Сансе и др.

Конечно, коммерсанты бессовестно, бывало, эксплуатировали чувство благоговения перед реликвиями. С этого времени достоверность некоторых из них стала оспариваться, и потому большое значение придавали гарантийным письмам, удостоверяющим их происхождение, как в наше время при покупке редкой мебели или картин мастеров живописи.

Еще в начале XII в. Гвиберт Ножанский написал целый трактат, протестуя против использования неаутентичных реликвий, что свидетельствует о пробуждении критического духа наперекор злоупотреблениям. Что касается Истинного Креста, то фрагмент его, хранившийся в Иерусалиме, был погребен в пески вечером дня поражения при Гаттине. Поэтому его остатки, сохранившиеся в Константинополе, могли представлять соблазн для крестоносцев.

Многие его фрагменты разошлись по западным церквам; впоследствии их подлинность оспаривалась, и хорошо известна расхожая шутка, что из остатков Святого Креста можно построить корабль. Но эрудит Рого де Флери, запасшись терпением, измерил все существующие фрагменты, чтобы определить их объем41, и пришел к выводу, что он составляет треть объема нормального креста, способного выдержать вес человека.

Наиболее удивительная история константинопольских реликвий — это, очевидно, история Святого Тернового венца, который император Балдуин, стесненный в средствах, заложил венецианским купцам. Узнав об этом, Людовик Святой выплатил залоговую сумму, и реликвия была перевезена в Париж в 1239 г., где для ее хранения король отстроил Сент-Шапель.

Те, кто описывал сцену грабежей в Константинополе, имели кстати сами не всегда чистую совесть. Виллардуэн первым констатировал, что крестоносцы, как и ранее, не сумели соблюсти достоинство после победы: «Тогда одни несли добром, другие скрепя сердце, ибо алчность, корень всех зол, не дремала, и алчные начали удерживать имущество, и любовь к ним Господа нашего умалилась».

Раздел добычи дал повод ко всякого рода ссорам, и алчность сеяла смуты и раздоры среди крестоносцев. Робер де Клари первым изливал жалобы на «больших людей», которые без стыда присвоили себе три четверти добычи: «Те самые, кто должен был хранить добро, тащили золотые драгоценности и прочее, что хотели… всякий богатый человек брал золотые вещи, шелка и уносил то, что нравилось… и чего не давали простым воинам, ни бедным рыцарям, ни сержантам, помогавшим в завоевании…»

Он говорит это по опыту, ибо в другом месте он приводит рассказ о своем брате Альоме, который блестяще проявил себя как воин, одним из первых ворвавшись в город, но при разделе добычи был обделен под тем предлогом, что он не рыцарь, а клирик и не имеет права на добычу.

В конечном счете, как понял это Виллардуэн, завоевание Константинополя было тем событием, какое можно объяснить, но не оправдать. Но оно имело и благие последствия, по крайней мере, с материальной точки зрения. Без особых затруднений франки обосновались в Греции, и через несколько лет после завоевания Виллардуэн констатировал, что земли между Константинополем и Салониками столь умиротворены, что дороги безопасны, и «по ним может проехать всякий, кто хочет», хотя от одного города до другого добрых двенадцать дней пути.

Жан Лоньон прекрасно описал положение на полуострове франкского рыцарства, жизнь которого, в общем, была легкой, поскольку оно сошлось с греческим населением так, как никогда впоследствии с ним не сходились другие завоеватели, ни каталонские наемники, ни свирепые турки. Для византийских чиновников греческие провинции были местом тоскливой ссылки, и они мечтали жить в «Городе», поэтому жизнь этих провинций на какое-то время оживилась благодаря блестящим франкским баронам, которые с удовольствием жили на этих своих землях. Но с этого времени углубился раскол между греческой церковью и римской, а папские планы крестового похода были скомпрометированы. Вследствие взятия Константинополя рыцари, отвращаясь от Святой Земли, стали распылять свои силы, привлекаемые более богатыми и плодородными землями Византийской империи. Религиозный порыв уступил место алчности, о чем то и дело возвещал Виллардуэн: «Тогда начали делить земли. Венецианцы получили свою часть, а остальное досталось армии паломников. И когда уже договорились о выделенных каждому землях, мирская алчность, причиняющая так много зла, не оставила их в покое, и начали они творить зло в своих землях, одни больше, другие меньше, за что греки затаили злобу и прониклись ненавистью к ним».

На пути к Святой Земле Византийская империя всегда была для крестоносцев камнем преткновения, и он теперь был убран. Но являются ли легкие решения лучшими? Взятие Константинополя, неожиданно обогатившее баронов и повлекшее за собой утрату крестоносного духа, доказывает обратное.

III. Искушение Египтом

Можно, пожалуй, подумать, что существование франкской Сирии, мелкого королевства, зажатого необъятными мусульманскими территориями, простиравшимися от Ирана до Марокко и от берегов Каспия до побережья Атлантики, протекало в беспрестанных сражениях. Однако, как заметил Жан Ришар, примерно за сто лет (1192–1291) королевство Сирии имело восемьдесят лет мира42. Дело в том, что вскоре после завоевания франки поняли, что могут в своих интересах заключать союзы с мусульманами, поскольку при своих огромных размерах мусульманский мир был далек от монолитности. На протяжении всей истории Иерусалимского королевства «местные» франки, родившиеся или обосновавшиеся в этой стране, не сходились с вновь прибывшими крестоносцами, прежде всего, в том, что они усвоили практику переговоров с мусульманами, из которых они умели и могли делать союзников против остального мусульманского мира. Они научились проникать в щели мусульманского мира, что было непонятно для других; поэтому крестовый поход Людовика VII опрометчиво вылился в атаку города Дамаска с которым первые крестоносцы давно уже, напротив, хорошо ладили.

Но следует сказать, что «местные» сами вскоре поняли что имеют дело с постоянно возобновляемой работой поскольку в мусульманском мире союзы мало надежны, и вчерашние друзья завтра становятся врагами, к тому же постоянно угрожали внутренние волнения

Поэтому в течение всей истории крестовых походов в разных постоянно обновлявшихся формах вставал египетский вопрос Египет представал перед западными людьми в своего рода ореоле и был столь же притягательным, как и Палестина, хотя и по другим причинам Если в евангельских рассказах он был лишь временным убежищем для Спасителя избавившим его от избиения младенцев Иродом, то зато в Ветхом Завете он играет важную роль и потому паломники в Святую Землю никогда не упускали возможности, если такая предоставлялась дополнить посещение Святых мест в Палестине паломничеством в Египет Этому мы обязаны восхищенными описаниями, особенно в XIV и XV вв, этой земли, где протекает река, которую считали одной из четырех, берущих начало в земном раю, и на берегах которой возвышаются удивительные памятники египетской древности, пирамиды, называвшиеся тогда «амбарами Фараона» («Это неправда, поскольку внутри они не полые, в действительности они являются гробницами царей Египта», — заметил в своем сообщении паломник начала XVI в. Греффин Аффагарт) В Египте особенно чтили память Моисея, и ему был посвящен монастырь на горе Хореб, а также Св. Екатерины, о которой говорили, что она выдержала диспут с докторами из Александрии, ее тело было якобы перевезено на гору Синай, где и сейчас существует почитаемый монастырь ее имени.

Достаточно, с другой стороны, бросить взгляд на карту, чтобы понять весь интерес христиан к отделению Египта от государства Алеппо или Дамаска и от всей месопотамской державы, в XIII в. это была неизменно преследуемая политическая цель, по крайней мере, когда проводилась последовательная политика Основные линии этой политики были намечены в первый период существования франкской Сирии. На протяжении всего правления в XII в. Амори I, одного из наиболее деятельных и предусмотрительных королей Иерусалима, доминирующим в политике был египетский вопрос, разрешенный им наиболее благоприятно для его королевства, поскольку Египет на некоторое время стал франкским протекторатом.