Анна Антоновская - Время освежающего дождя (Великий Моурави - 3)

Возбужденно рассказывали прислужницы, как вскарабкивались на самые верхушки за лучшими ягодами. "Да удостоит ханум, прекрасная, подобная пуне в четырнадцатый день ее рождения, прикоснуться к кизилу, такому же алому, как ее губы".

Тинатин раздала прислужницам по маленькому кисету.

- Я вижу, вы слишком старались, завтра советую на майдане купить, что глазам понравится. А это тебе на память, дорогая Гулузар, о моем посещении! - И, надев на палец пораженной наложнице рубиновый перстень, поспешно покинула домик.

В проточной воде аквариума дремали причудливые рыбки, догорали светильники, а сон все еще не смежил пушистых ресниц Тинатин. Завтра предстоит серьезный разговор с благородным Сефи. Хорошо ли поступает она? Но ради сердечной раны одной женщины нельзя ставить под угрозу царство... Два царства! Жестокий с детства Сэм не должен наследовать великодушному Сефи... Да хранит влахернская божья матерь трон Сефевидов от изверга, ибо что станется тогда с Грузией, вечной приманкой Ирана?

На другое утро, гуляя с сыном, Тинатин задушевно расспрашивала его: так ли он счастлив с черкешенкой, как в первые годы?

- Вполне счастлив, огорчает меня лишь непонятный характер Сэма.

- О нем мой разговор с тобой, любимый Сефи. Сядем в тень, - Тинатин опустилась на скамью, окруженную кустами роз, сорвала одну, вдохнула аромат и приколола к груди Сефи.

Он опустился у ее ног, любовно гладя руки матери, целуя концы легкой шали.

- Я слушаю тебя, лучшая из лучших матерей.

Тинатин осторожно заговорила об обязанностях знатного мужа в Иране, о законах, которые не следует забывать. Многое может быть тяжело, но немногое можно выставлять напоказ:

- Я знаю, мой любимый Сефи, ты счастлив, но... уже все шепчутся - слава аллаху, пока тихо, - Сефи-мирза, как христианин, одной женой довольствуется... Пусть сохранит тебя и меня небо от такого подозрения шаха.

- Да сохранит! - вздрогнул Сефи. - Ты хочешь сказать, моя замечательная мать, что я должен взять вторую жену?

Тинатин молчала, ей было тяжело нанести удар в сердце не только черкешенке, но и обожаемому сыну.

- Аллах видит, как трудно будет объяснить все Зюлейке... Каждое утро, открывая глаза, она шепчет: "Будь благословен наступающий день, я и сегодня единственная жена у возлюбленного".

- Зюлейка не смеет ревновать - четыре года владела она всецело твоим сердцем, только мои усилия охраняли ваше ложе... Но ты не христианин, кому церковь предписывает единобрачие.

- Я всегда преклонялся перед чистотой законов Христа...

Тинатин испуганно прикрыла ладонью рот Сефи и невольно оглянулась на темнеющие кипарисы.

- Не тревожься, моя добрая мать, здесь у меня прислужницы все грузинки, а евнухов я не держу - некого стеречь. Может, ты уже выбрала мне вторую жену? Неужели третью дочь Караджугая?

- Нет, я не хочу роднить тебя даже с Караджугаем... Хочу еще на несколько лет помочь Зюлейке остаться единственной женой.

- О моя замечательная мать, что ты придумала?

- Упросить шаха подарить тебе хасегу.

- Хасегу? Но разве это не то же самое? Хасега - женщина, а Зюлейка ревнует меня даже к мраморным изображениям.

- С Зюлейкой я сама поговорю, пусть благодарит аллаха, что шах, уступая моим просьбам, не повелел взять тебе в законные жены дочь Исмаил-хана, сестру Юсуф-хана, дочь Эреб-хана и еще пятьдесят хасег, собранных купцами в разных странах.

Сефи вскочил, учащенно дыша. Только теперь он понял, сколько труда стоили матери эти четыре года его безоблачного счастья с Зюлейкой.

- Моя покорность тебе до последнего часа, лучшая из лучших матерей. Но кто эта хасега?

- Мой выбор пал на Гулузар. Не красней, она чиста, как роза, которая трепещет на твоей груди... Шах-ин-шах даже не видел ее и не увидит. Для тебя берегла я голубоглазую Гулузар. Лишь предстала передо мною, я пленилась ее красотой и скромностью. Гулузар предана мне, и знай, Сефи: от нее ты должен иметь сына, - на том моя воля!

Сефи понял все и склонился к коленям матери. Нежно, как в детстве, Тинатин, успокаивая его печаль, гладила шелковистые волосы.

Лениво перекликались розовые скворцы. Сад, насыщенный запахом персидских цветов, дремал. Томил полуденный зной, и белая пена фонтана казалась кипящим молоком.

Зашуршали листья, и выглянувшая Зюлейка беспокойно забегала глазами. Тинатин поднялась, взяла обеими руками ее голову, поцеловала в дрожащие губы.

- Верь, любимая дочь, моя нежность к тебе не иссякла, как не может иссякнуть вода в море. Я сохраню тебе радостную жизнь с Сефи-мирзой, но участь мохамметанки поистине тяжела. Смотри на меня, моя Зюлейка: у шах-ин-шаха четыре жены и триста хасег, а я, при моей скромной красоте, сумела сделать пребывание со мной властелина Ирана приятным, никогда не надоедая слезами и жалобой, но всегда угождая изысканными изречениями, лаская слух мыслями и веселой беседой в час еды. Хочешь любви возлюбленного - будь всегда разнообразно приятной.

- Я внимаю тебе всем сердцем, госпожа моя, но... да свершится предначертанное аллахом, пусть властелин неба защитит меня от горестных слез.

Внимательно всматривалась Тинатин в черкешенку, удивляясь себе: "Неужели раньше не замечала, - красива, но глупа; глупа не умом, а сердцем". Покачав укоризненно головой, Тинатин негромко сказала:

- Только аллах любит слезы, ибо они ему не мешают лицезреть сокровенную прелесть, но для земных услад надо избегать выцветших глаз, покрасневшего носа и слюнявых, обвисших губ.

Зюлейка сверкнула агатовыми зрачками, смахнула рукавом слезу со щеки и срывающимся голосом выкрикнула:

- Нарушить твою приятную беседу с повелителем моего сердца я решилась... Ибо еда стынет, а холодный пилав подобен поцелую змеи.

- Как осмелилась ты, Зюлейка, так непочтительно разговаривать с царственной матерью моей? Или ты забыла, кому мы обязаны нашим счастьем?

- Я ничего не забыла, преклоняю к стопам царицы цариц свою голову, но Сэм не любим госпожой, и я - в тревоге.

- Теперь вижу, чья сущность в маленьком Сэме, а еду твою я не приму даже в горячем золотом котле, ибо она неприятно напомнит мне вкрадчивое мурлыканье тигрицы!

Иногда затаенная сила, томившаяся в крови, неожиданно выплескивается, и человек сам с удивлением прислушивается к ее буйству. Тинатин-Лелу и черкешенка Зюлейка с удивлением оглядывали друг друга, точно впервые встретились на узкой тропе.

К радости Сефи, прибежала служанка и, запыхавшись, сообщила, что светлую госпожу ожидает женщина в черной чадре.

Тинатин спокойно подошла к мраморной беседке.

- Что тебе, женщина?

Нестан встрепенулась; перед нею стояли Тинатин и прислужница Зюлейки.

- Госпожа, ты вчера забыла шаль...

- Зачем поторопилась? Отнесла бы в мои покои, как раз я иду туда, проводи! А ты, девушка, скажи моим прислужницам, пусть подадут полуденную еду в гранатовые покои.

Тинатин равнодушно пошла вперед. Нестан, набросив на лицо вуаль и держа на вытянутой руке шаль, как рабыня, следовала за подругой. Тинатин шептала:

- О моя Картли! Сладкий сон далекого детства... никогда не увижу я Метехи.

- И я тоже.

- Моя Нестан, ты вернешься к жизни, лишь бы Луарсаб снова воцарился.

- Прекрасная Тинатин, есть два способа вернуть Луарсабу трон. Или устроить ему побег, или... магометанство он не примет, но ради Тэкле... она в Гулаби.

- Святая богородица! Бедное дитя! Я догадалась об этом, прочтя послание Луарсаба. Но Тэкле не допустит Луарсаба унизиться ради нее, как и он.

- Тогда первое.

- Тоже было: не воспользовался охотой, чтобы не расстаться с Тэкле.

Слезы душили Нестан; вот где возвышенная любовь! Тинатин мягко утешала: скоро они сумеют видеться чаще, и время разлуки с любимым мужем не будет тянуться, как утомленный караван в пустыне.

А Нестан думала: "Будет тянуться вечно, ибо Зураб разлюбил меня".

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Вардан присел на корточки и затаив дыхание наблюдал за площадью большого майдана. Гуськом тянулись навьюченные ослы, - при каждом взмахе бича погонщика Вардан ощущал на своей спине обжигающий рубец. Мелькали ткани в руках торговцев, - и при каждом взмахе аршина Вардан чувствовал удар по пяткам. Разматывалась на лотках золотая и серебряная тесьма, - а Вардану казалось, что вокруг его шеи обвивается грубая веревка. На шампуры нанизывали пряное мясо, - Вардану мерещилось раскаленное железо в руках палача, выкалывающего ему глаза. Холодная испарина выступала на его лбу.

Он, конечно, сын ишачьей дочери, иначе как мог бы полезть в пасть к черту? Человек всегда жаден. Разве у него, Вардана, в его тбилисском саду не зарыты три кувшина с монетами? Или лавка его не полна товаров? Зачем же сунулся он в такое опасное дело?.. Зачем?

Но напрасно упрекал себя мудрый Вардан: на исфаханский майдан ежедневно прибывало слишком много караванов, чтобы скромный въезд купца из Гурджистана мог обратить на себя чье-либо внимание.