Мария Кровавая - Эриксон Кэролли

На этот раз ошибки не произошло. Ребенок появился точно в срок, и роды прошли нормально, без осложнений. Сомнения в способности королевы произвести на свет наследника рассеялись. В первый день нового года[8], когда дворцовый обычай предписывает обмениваться подарками, Екатерина подарила Генриху самый лучший подарок из всех возможных — сына.

…И вот поединки закончились, призы розданы, рыцари удалились снять доспехи и переодеться. После вечерни состоялось пиршество. В трапезе с королем и королевой принял участие весь цвет английской аристократии, а также иностранные посланники. Потом гости поднялись из-за столов и перешли в другой зал, чтобы насладиться представлением. Причем здесь были установлены также специальные скамьи и подмостки для простого люда, которого собралось немало. Интерлюдию и несколько новых песен, сочиненных к торжеству, исполнил некий дворянин из певческой капеллы Генриха, чье пение современники называли ангельским. После выступления Генрих призвал ирландского лорда О'Доннела, чтобы в присутствии иностранных послов посвятить в рыцари. А затем по его сигналу музыканты взяли свои инструменты, и начались танцы.

Первый круг исполнил сам король. Поскольку королева танцевать еще не могла, он пригласил по очереди каждую из ее дуэний. Екатерина улыбалась, восхищаясь его подвижностью и азартом. Надо заметить, что в танцах, как и в турнирных поединках, Генрих был непревзойденным мастером. Особенно ему удавались подскоки, быстрые повороты и скользящие шаги в зажигательном итальянском танце сальтарелло. В разгар танца король ухитрился исчезнуть; об этом знали только Екатерина и еще несколько придворных. Это было его любимым развлечением — незаметно покинуть собравшихся, а затем возвратиться неузнанным во главе труппы актеров, музыкантов или в качестве главного персонажа костюмированной процессии. Ему нравилось появляться перед придворными в каком-нибудь карнавальном костюме и забавляться их замешательством, когда они пытались догадаться, под какой маской скрывается король. Между прочим, таким способом, вероятно немного по-детски, Генрих желал напомнить, что, несмотря на всю свою куртуазность, он всегда настороже. Все вроде бы происходило весело и непринужденно, но одновременно в этом чувствовался какой-то угрожающий намек, что выдавало заветную страсть Генриха к манипуляции людьми, своими подданными. Его переодевания всегда имели двойной смысл — шутки и угрозы.

В этих играх он не щадил и Екатерину. Когда она была на последних месяцах первой беременности, король с несколькими придворными (все одетые как разбойники Робин Гуда, с лицами, скрытыми под капюшонами грубых плащей) рано утром неожиданно вошел в ее опочивальню. Королева была напугана и смущена. Придворные дамы, которые в это время помогали ей одеваться и укладывать волосы, вначале тоже испугались — разбойники были вооружены длинными мечами и луками, — но вскоре успокоились, после того как королева поняла, что это очередной розыгрыш короля. Разбойники изъявили желание потанцевать с дамами, и королева позволила. Спустя полчаса Генрих наконец откинул капюшон своего плаща, и все танцующие облегченно рассмеялись.

На этот раз через несколько минут после исчезновения Генриха музыка в большом зале умолкла, и звуки труб возвестили о появлении передвижной сцены. Она въехала в зал не полностью, основная ее часть была скрыта за обширным гобеленом. Из глубины сада, который был устроен на сцене, появился богато одетый дворянин и объявил тему мистерии.

«Вон там, — он указал на пространство за гобеленом, — находится Обитель Наслаждений — увитая зеленью золотая беседка, в которой собрались лорды и леди, желающие выступить для королевы и ее фрейлин, если на то будет ее соизволение».

Екатерина ответила, что она и все присутствующие с нетерпением ждут представления в беседке. После чего повозка со сценой незамедлительно проехала вперед, а гобелен был удален.

У зрителей на мгновение захватило дух. При свете факелов все выглядело, как в волшебном сказочном мире рыцарского романа, который как будто ожил на этой сцене. Все пространство вокруг Обители Наслаждений представляло собой густой ковер из полевых цветов, среди которых росли кусты боярышника и шиповника. Там даже вилась цветущая виноградная лоза. Все это было изготовлено из зеленой камчатной ткани, шелка, атласа и парчи. В сияющей золотом беседке стояли шесть дам в серебристо-зеленых одеяниях с вышитыми золотыми нитями переплетенными буквами «Г» и «К» и их кавалеры. Одежда и высокие прически женщин, а также богатые накидки их шести партнеров были покрыты сверкающими блестками. Шляпы, камзолы и атласные пурпурные накидки мужчин также были с монограммами короля и королевы. Кроме того, на накидках золотом выделялись их имена: Преданное Сердце (король), Мужество, Добрая Надежда, Неукротимая Страсть, Верность и Любовь.

Через некоторое время, когда собравшиеся смогли в достаточной мере насладиться зрелищем, все двенадцать участников действа сошли с повозки, которая отъехала в угол, чтобы освободить место для танцев. Появились музыканты в красочных костюмах, заиграла музыка, и шесть пар прошлись в замысловатых па, которые разучивали несколько недель. Они еще не закончили представление, как вдруг с подмостков, где располагался простой люд, несколько десятков человек ринулись к повозке и начали срывать золотые и серебряные украшения. (Накануне, после турнира, сцена с лесом была ввезена в большой зал, где королевская стража и придворные разорвали все драгоценные декорации на памятные лоскуты. распорядитель празднеств позднее написал, что двум из тех, кого приставили все это охранять, разбили головы, остальных просто прогнали. «Так что для короля, — заметил далее распорядитель празднеств, — не осталось ничего, кроме голых деревяшек».) Лорд-камергер и его люди бросились к толпе и начали громко призывать стражу, по те, видимо, решили не ввязываться, и Обитель Наслаждений в течение нескольких минут растащили по кусочкам.

Генрих, который исчез из группы танцующих во время перерыва, сейчас наблюдал за суматохой из дальнего конца зала, приглашая почтенных дам и послов снять на память золотые буквы также и с его костюма. Но «простые люди сообразили быстрее, — написал хроникер. — Они бросились к королю и дерзко разорвали на нем камзол, равно как и на его партнерах». Один из танцоров, Томас Невет, попытался спастись от «грабителей», взобравшись на сцену, но они залезли вслед за ним, и он тоже «лишился наряда». Генрих позвал стражу, только когда «народ» начал подбираться к дамам. Толпа была мгновенно рассеяна и оттеснена назад, на достаточное расстояние, чтобы позволить Генриху и Екатерине с дуэньями удалиться через боковую дверь.

Наверху, в королевских покоях, Генрих приказал подать полуночный ужин всем пострадавшим от этого нападения. Скорее позабавленный случившимся, чем рассерженный, король «обратил все эти грубости в смех и игру» и посоветовал своим партнерам считать все потерянное пожертвованием, дарованным зрителям по законам чести. По-видимому, он сумел их убедить, поскольку ужин, завершающий два дня празднеств, прошел в необычном «веселье и радости».

«Простые люди», которые смогли унести золотые блестки и другие украшения, также порадовались. За несколькими исключениями все оказалось отлитым из чистого золота, хранящегося в королевской сокровищнице. Генрих приказал расплавить золотые слитки и передать в распоряжение церемониймейстера для изготовления декораций. Значительная часть украшений представляла большую ценность. Моряк, которому удалось сорвать несколько золотых букв с костюмов танцоров, потом продал их ювелиру почти за четыре фунта — сумма по тем временам огромная, если учесть, что капитан корабля зарабатывал в год три фунта.

Этот моряк и вместе с ним все побывавшие на празднестве «простые лондонцы», а также стражники, конюхи и придворные, наверное, надолго запомнили торжества и турниры в честь принца Генриха. Они, конечно, запомнили и короля, который был победителем в турнирных поединках, искусным танцором, артистом, а затем оказался беспомощной жертвой обожающей его алчной толпы. А вот самого младенца принца, в честь которого состоялись торжества, они скоро забыли. Он оказался слабеньким и, несмотря на уход огромного числа нянек в Ричмондском дворце, через восемь дней после окончания празднеств умер.