Николай Данилевский - О пути Мадьяр с Урала в Лебедию

В цитованной выноске на стр. 212 сказано еще: „леса эти не могли не служить препятствием движению конных Угров“. Ну об конных и думать нечего, но и пешие пройти не могли. И это одинаково относится и к Брынским и к Муромским (в том смысле, который я им придаю). И тут является еще одно затруднение. Если Угры не могли придти предполагаемым вами путем в Лебедию конными, то, спрашивается, чем же питались они по прибытии на место в Лебедию, не имея с собой ни лошадей, ни вообще скота, а во вторых, допустив, что питались они, например, хоть данью — натурою, взыскиваемою ими с славянского населения, ну хоть в северной части Лебедии, то как же они обратились в кочевой народ? Ведь для этого им, во-первых, нужно было завести себе скот: лошадей, коров, вероятно, и овец, затем надо было всему этому скоту размножиться — и до какой степени: не менее как до 1.000,000 штук, ибо для безбедного достаточного пропитания от 80,000 до 100,000 человек менее положить нельзя. Не забудем, что кроме дающих молоко коров и кобыл надо много жеребцов и быков, надо несколько поколений жеребят и телят, так что менее 30 штук на человека положить нельзя. Примите во внимание, что ведь при кочевом скотоводстве скот дает очень мало молока, 1) по причине зимней бескормицы, — сена ведь они же не запасли; 2) потому что телята и жеребята матку сосут, а на потребность человека идет лишь то молоко, что за сим останется. Наконец, по достаточном размере скота, надо было до того свыкнуться с кочевой жизнью, до того сродниться с конем, чтобы сделаться теми неукротимыми наездниками, какими мы видим Угров в Венгрии при их набегах. Возможно ли достигнуть этого в какие-нибудь много, много что 70 лет? т. е. в 70 лет надо было завести скот, размножить его до 1.000,000 штук (при обстоятельствах в сущности неблагоприятных, — при снежных зимах и бескормице) и переродиться из звероловов и рыболовов в номадов и наездников. И так вот вам сколько, по моему мнению, невозможностей, если предположить для Угров назначаемый вами лесной путь: 1) Во время пути питаться нечем. 2) Не только конной, но и пешей массе от 80,000 до 100,000 этим путем пробраться невозможно. 3) По прибытии в Лебедию питаться нечем. 4) Не хватит 70 лет, чтоб завестись скотом, размножить его и превратиться из звероловов в номадов и наездников.

Как же избежать этих затруднений? По-моему, на это — только одно средство, которое разом уничтожит все затруднения и которому ни в одном из существующих об Уграх известиях ничто не противоречит. Надо предположить, что Угры, пустившись в свое странствование из Биармии в Лебедию, уже были кочевниками и наездниками, и следовательно шли путем. возможным для кочевников, т. е. не лесом, а степями. Как же согласить это с их финскою природою? — мне кажется, очень просто. Надо все переселение их разделить на два темпа. Первый: из их финской пра-прародины, Биармии — лесной Пермской или Вятской губернии в их степную прародину, где они ономадились, и второй: из этой последней в Лебедеию. Где же искать эту промежуточную станцию? Там, где кончается лес и начинается степь, где эти формации проникают друг друга и где можно предположить, что другие, более их могущественные кочевники (Печенеги, Узы и т. п.) в течение долгого времени не препятствовали их перерождению из звероловов и рыболовов в кочевников, которое могло продолжаться столетия. единственное место, которое можно для этого назначить, — это восточная часть губ. Уфимской и северная часть Оренбургской, т. е. предгорье южного Урала, теперешняя Башкирия, где Финны — Вогуло-Остяцкие Угры или Мадьяры должны были обашкириться, прежде чем мочь пуститься в дальнейший путь. Употребляя слово обашкириться, я придаю ему смысл нарицательный, а не собственный, т. е. в том смысле, что здесь они должны были принять тот образ жизни, те нравы и обычаи, которыми теперь или в недавнее прошлое отличались теперешние обитатели этой страны, Башкиры. — И вы отчасти это признаете, ибо говорите (стр. 219): „Не следует вообще забывать, что к восприятию всяких влияний со стороны Хозар Угры были подготовлены уже в прародине — ранним сообществом и смешением с Турками“, — но только, по-моему, признаете не в достаточной мере. Они, т. е. Угры, уже в прародине (не в первой, а во второй, не в Биармии, а в Башкирии) должны были совершенно отуречиться, обашкириться, т. е. сделаться вполне кочевниками. Когда и как это могло произойти? Во времени тут недостатка нет, так как дело происходило за исторической сценой, могло происходить медленно и постепенно рядом небольших переселений из Биармии в Башкирию в течение VIII, VII, VI, V-го, одним словом скольких хотите столетий. Здесь от лесной охотничьей жизни — в лесах Башкирии они постепенно могли переходить к пастушескому быту, заимствуя его, пожалуй, от небольших турецких племен, тут же мирно кочевавших, переходить, — потому что жизнь кочевая легче, обеспеченнее жизни звероловной, переходить и смешиваться, причем финское ядро обрастало турецкой оболочкой во всех отношениях, в том числе и в языке.

Это моя гипотеза, впрочем совершенно необходимая, ибо лесом Уграм пройти было нельзя, и в 70 лет сделаться кочевниками, не быв ими прежде, тоже нельзя. Не убьем ли мы вместо одного двух зайцев? Думаю, что убьем, может быть даже и трех: первый и главный заяц — это то, что Мадьяры избавляются от голодной смерти, которой непременно бы подверглись, следуя реками по лесной глуши, и избегают необходимости продираться сквозь непролазную для 100,000 человек лесную чащу, получают по прибытии в Лебедию в приведенном с собою скоте обеспеченное средство к существованию, и не имеют надобности совершить невозможный подвиг — в 70 лет добыть и размножить до 1.000,000 штук скота и лошадей и переродиться из звероловов и рыболовов в пастухов и наездников (в этом одном зайце заключается их уже четыре). Второй заяц: этим примиряется возражение, сделанное Фесслером, которому и вы придаете вес (стр. 188): „Будь Мадьяры Финнами, они вероятно и ныне жили бы со своими родичами в северо-восточной России, с Черемисами, Вотяками, Зырянами (до Зырян это впрочем не относится, — это народ торговый, промышленный и очень богатый), Пермяками и Вогулами, не уступая им в грубости, тупоумии, лени и нищете“ — примиряется с бесповоротно доказанными лингвистическими доводами о коренном финском происхождении Мадьяр. Объясняется и средневековое название Ungaria Magna, придаваемое Башкирии: не в том смысле, что тогдашние Башкиры были одноплеменны с Мадьярами, а в том, что оттуда вышли Мадьяры — ономадившийся финский народ, а остались или впоследствии пришел народ чисто-татарский — теперешние Башкиры. На стр. 178 вы ставите вопрос, были ли Мадьяры уже у себя дома наездниками (как думает Гунфальви) или сделались ими только под влиянием кочевых турецких племен, как думает Куник. Можно сказать: оба правы и оба неправы. Если полагать, что Мадьяры были наездниками у себя в первоначальном жилище, т. е. в Биармии, то Гунфальви неправ. Если думать, что они сделались наездниками в Лебедии, то Куник неправ; если же думать, что сделались они наездниками в Башкирии, то оба правы, ибо это — та страна, из которой они вышли в свое дальнее странствование на запад, следовательно их дом, но только второй, а не первый; но в этом втором доме они сделались наездниками без сомнения под влиянием турецких кочевых племен, Башкир ли или других каких — это все равно, но только непременно здесь — под двойным влиянием: турецких племен и топографических условий местности. Одно первое влияние очевидно недостаточно, ибо (стр. 179) и Чуваши — турецко-татарское племя, но не наездники и не кочевники (хотя, может быть, прежде и были ими), ибо живут в лесной стране.

Если Угры тут жили, как во второй своей родине, то перебраться на третью, в Лебедию, было уж им не трудно. Они шли со скотом своим степною дорогою, столь же легкою, удобною для них, как впоследствии и Калмыкам их путь с Волги в Китайские владения. Шли они через Самарскую губернию, переправились через Волгу, с разрешения Хозар, где-нибудь у Саратова (немного выше или ниже, — вероятнее первое, только непременно там, где уже кончился лес и началась степь), переправились из-за Дона в Землю Войска Донского, т. е. где впадают в нее Хопер и Медведица, а тут уже и были в Лебедии. Мне кажется даже, что кроме причин вышеприведенных (невозможность пропитания и перехода к кочевой жизни без обладания скотом) при другом пути для Мадьяр нельзя объяснить приведенное вами, на стр. 190, место из Конст. Багр. об общих отношениях Мадьяр к Печенегам: „Турки сильно боятся Печенегов вследствие того, что бывали часто побеждены ими и чуть не истреблены окончательно“. Где же это могло быть? Вероятно именно на пути в Лебедию, т. е. в степях Самарской губернии. И вы (стр. 190) говорите, объясняя выход Мадьяр в их западное странствование: „очень может быть, что непосредственными утеснителями Мадьяр были уже тогда Печенеги, кочевавшие в степях между Волгой и Яиком“. Но едва ли Печенеги заходили за Башкирию, а на пути их из Башкирии в Лебедию легко могли они их утеснить и тем заставить просить у Хозар дозволения пройти через их землю и сделаться их союзниками против общих врагов. Но как бы там ни было, другого пути в южную Россию, как степями Самарской губ. и Землей В. Д., им не было. Он все объясняет просто и естественно; зачем же прибегать к невозможному лесному пути, когда ничто, никакое свидетельство к тому не принуждает, когда, если принять степной путь, их кочевничество и наездничество в Лебедии объясняется само собою, а при другом пути решительно объяснено быть не может.