Метаморфозы традиционного сознания - Светлана Владимировна Лурье
Однако практическое следствие этого "знака равенства" вызывало шок, не скажу, у русского общества (оно было мало информировано о закавказской жизни), но почти у каждого русского, которого по тем или иным причинам судьба заносила в Закавказье. Практически все отрасли промышленности и хозяйства, вся экономика и торговля края, почти все командные должности (и гражданские, и военные), юриспруденция, образование, печать были в руках у инородцев. Власть, очевидно, уходила от русских, и заезжий публицист предлагает разобраться, что же мы в конце концов собираемся создать на Кавказе — Россию или Армению, и с ужасом восклицает: "Состав кавказской администрации и чиновничества по сравнению со всей Россией совершенно исключительный: ни по одному ведомству здесь нет, не говоря уже о русской, но хотя бы полурусской власти"[278]. И эта власть казалась уже не просто нерусской, а антирусской. В таких случаях особенно возмущало противодействие кавказской администрации русскому переселению. "Лозунгом было избрано категорическое заявление: на Кавказе свободных мест для поселения русских нет. Оно распространилось и в административной сфере, и в прессе, постепенно укоренилось в общественном мнении"[279].
Таким образом, мы можем заключить, что, несмотря на то, что в Закавказье были уничтожены все прежде существовавшие государственные формирования и все системы местной власти, в крае де-факто складывалось самоуправление, причем почти неподконтрольное для русских, власть наместника становилась почти номинальной. Мы говорим здесь только о внутренних делах края, поскольку в целом его зависимость от России полностью сохранялась, так же как сохранялись и стратегические выгоды России от владения краем.
Однако сложившееся положение вещей все более и более раздражало русских. Та форма правления, которая утвердилась в Закавказье, не могла быть названа даже протекторатной, так как протекторат предполагает значительно больший (хотя и отчасти замаскированный) контроль над местным самоуправлением (по крайней мере, упорядоченность этого контроля, поскольку в Закавказском случае часто заранее нельзя было сказать, что поддавалось контролированию, а что нет) и отрицает "знак равенства". Между тем именно "знак равенства" и создал неподконтрольность местного управления. Любой русский генерал имел равно тех же прав, что и генерал грузинского или армянского происхождения, а Лорис-Меликов (армянин), занимая пост министра внутренних дел Российской империи, мог отклонить предложение Наместника Кавказа Великого князя Михаила Николаевича о заселении Карской области русскими крестьянами. Область была в значительной степени колонизирована армянами, то есть последние взяли на себя и колонизаторские функции, которые русские совершенно не собирались выпускать из своих рук.
Для русских складывалась абсолютно замкнутая ситуация: соблюдение в крае общих принципов русской туземной и колонизационной политики давало результат, обратный ожидаемому. При наличии всех внешних признаков гомогенности населения края населению метрополии (христианское вероисповедание, хорошее владение русским языком, охотное участие в государственных делах и военных операциях на благо России) реально оказывалось, что дистанция не уменьшалась. Русским оставалось либо закрыть на это глаза (коль скоро стратегические выгоды сохранялись), либо стараться сломать сложившуюся систему. Последнее и попытался осуществить князь Голицын.
При Голицыне начинается спешная колонизация и русификация края. Однако положительного результата не получается. Русские колонисты с завидным упорством завозятся в Закавказье, где, не привыкшие к местному климату и не встречая серьезную заботу о себе со стороны местных властей, десятками заболевают малярией и гибнут, а сотнями и тысячами уезжают из Закавказского края искать лучших земель. На их место пытаются завезти новых. Попытка же форсированной русификации края приводит к страшной кавказской смуте, "сопровождавшейся действительно сказочными ужасами во всех трех проявлениях этой смуты: армянских волнениях, армяно-татарских распрях и так называемой грузинской революции"[280].
Русская администрация оказывается вынужденной отступиться и взглянуть на вещи спокойнее. Новый наместник Кавказа граф Воронцов-Дашков закрыл на несколько лет Закавказье для русской колонизации, признал, что опыты "водворения русских переселенцев давали лишь печальные результаты, и население сел, образованных ранее, почти повсюду изменилось"[281]. Отменив же меры по насильственной русификации края, новый наместник с удовлетворением обнаруживает, что в Закавказье "нет сепаратизма отдельных национальностей и нет сепаратизма общекавказского. ... Нельзя указать случаев противодействия преподаванию русского языка. Яркий пример — армянские церковные школы, где преподавание русского языка вовсе не обязательно, но где он преподается"[282].
Таким образом, все возвращается на круги своя. Население Кавказа снова превращается в лояльных граждан империи, но все ключевые позиции в крае, особенно в экономической, торговой и образовательной сферах, остаются полностью в их руках, водворения русских крестьян-колонистов не происходит, и власть в крае, по существу, продолжает оставаться нерусской, точнее, номинально русской.
5. Конфликт русского колониального сознания
Закавказье оказалось для русских, как носителей имперских установок, кофликтогенной территорией. Русская колонизация накатывала волной и разливалась свободным спокойным потоком по "гладкой местности", слабозаселенной или населенной народностями, не знавшими своей государственности. Исследователи русской колонизации указывали на удивительную способность русских "общаться с варварами, понимать их и быть ими понятыми, ассимилировать их с такой легкостью, которая не встречается в колониях других народов"[283]. При этом русским оказывалось достаточно "тонким слоем разлиться по великому материку, чтобы утвердить в нем свое господство"[284].
В случае прямого сопротивления, нежелания покориться русской власти русские тоже не испытывали никаких психологических сложностей: в дело вступала армия или казачество, следовали карательные экспедиции. Непокорных выдворяли с обжитых территорий и заселяли на новые, где они, оторванные от родной почвы, постепенно ассимилировались. Препятствием для русской колонизации всякий раз становились культурные народы, обладавшие собственной государственностью и воспринимавшие приход русских как зло (например, китайцы в Приамурье или жители бывших независимых ханств в Туркестане). Но и там был возможен либо подкуп верхушечных слоев общества, либо опять-таки карательные мероприятия.
Наиболее бессильными русские чувствовали себя в местностях, населенных культурными народами, где их власть была встречена с удовлетворением (как в Финляндии) или даже с радостью (как в Закавказье). Ассимиляционные процессы там не продвигались ни на шаг, а карать и наказывать туземцев было решительно не за что. Местные жители полагали, что делают все от них зависящее,
