Андрей Ланьков - Август 1956 год. Кризис в Северной Корее

Впрочем, говоря о планах оппозиции и о гипотетической возможности прихода оппозиционеров к власти, не следует забывать, что решающую роль в «августовской группировке» играли выходцы из яньаньской эмиграции, то есть люди, тесно связанные с Китаем Мао Цзэдуна. Поэтому нельзя исключать того, что, оказавшись у власти, они в конечном итоге направили бы страну не по пути преобразований советского типа, а по пути построения некоего местного варианта маоистского режима. С точки зрения рядового корейца, такой режим не очень отличался бы от того, который существовал в реальной истории (а если бы отличался, то, возможно, в худшую сторону). Впрочем, принято считать, что сослагательного наклонения история не имеет, а на лето 1956 г. текущие намерения оппозиционеров были либерально-реформаторскими.

Понимая некоторую неправомерность использования таких терминов, как «демократия» и даже «законность» в отношении политических институтов сталинистского государства, следует все-таки подчеркнуть, что оппозиция намеревалась действовать в рамках, установленных партийным уставом. Можно сказать, что оппозиционеры планировали достичь своих целей легальными методами, хотя те методы и не были вполне «демократическими» (и не могли быть таковыми, поскольку и само северокорейское государство демократическим не было). Диссиденты хотели на предстоящем Пленуме ЦК ТПК подвергнуть критике Ким Ир Сена и надеялись склонить на свою сторону большинство членов Центрального Комитета. Согласно параграфу 36 Устава ТПК 1956 г., Председатель партии формально избирался ее Центральным Комитетом. Следовательно, Центральный Комитет теоретически имел право и переизбрать его. Конечно, ЦК представлял собой крайне малочисленный и, в общем-то, самоназначенный олигархический орган. Тем не менее отзыв Председателя партии решением ЦК являлся абсолютно законной процедурой.

Позже Ким Ир Сен утверждал, что в случае необходимости враги планировали устранить его силой. Со Дэ-сук в своем известном исследовании приходит к выводу, что это было невозможно, поскольку к 1956 г. бывшие партизаны надежно контролировали армию и «…в то время попытка использования вооруженных сил любой другой группировкой была равносильна самоубийству»[184]. Можно только согласиться с этим замечанием Со Дэ-сука и добавить, что в документах посольства нигде нет упоминаний о планах насильственного выступления против Ким Ир Сена. За исключением Ли Пхиль-гю, который упоминал о принципиальной возможности «насильственного переворота», все оппозиционеры говорили о мирных и законных путях достижения своих целей. Информаторы «Лим Ына» (псевдоним Хо Ун-бэ) тоже отмечали, что было бы лучше, если бы в 1956 г. оппозиция решила применить силу против Ким Ир Сена. Сам Хо Ун-бэ не без некоторого сожаления отмечал, что оппозиция не планировала никаких силовых акций, причем из текста его книги ясно, что он сам или его информаторы считали такие силовые акции, в принципе, осуществимыми. Однако интервью с северокорейскими эмигрантами, которые являлись основным источником книги Хо Ун-бэ, проходили в конце 1970-х гг., и представляется вероятным, что за давностью собеседники Хо Ун-бэ просто выдавали желаемое за действительное. Скорее всего, Со Дэ-сук прав: даже если яньаньская фракция в более ранний период и имела достаточное влияние в армии, к 1956 г. это влияние уже было утрачено. В пользу вывода Со Дэ-сука свидетельствует и отсутствие обвинений в подготовке переворота на начальном этапе чисток, то есть сразу после августовского Пленума. Впервые оппозицию обвинили в подготовке мятежа спустя год с лишним — в декабре 1957 г. Публично же эти обвинения этого рода прозвучали еще позднее — на Первой Конференции ТПК, которая состоялась в марте 1958 г.

Не ясно, кого оппозиция хотела видеть на месте нового лидера Северной Кореи. За одним исключением, в разговорах с советскими дипломатами оппозиционеры не упоминали никаких имен. Послухам, ходившим после кризиса (в конце 1956 г. и в 1957 г.), новым Председателем ТПК оппозиция собиралась сделать Чхве Чхан-ика, а пост премьер-министра должен был якобы перейти к Пак Чхан-оку[185]. Такой выбор представляется вполне оправданным, тем более что Пак Чхан-оку на тот момент уже занимал должность вице-премьера, а Чхве Чхан-ик, который являлся лидером всей оппозиционной группы, был идеальным кандидатом на высший партийный пост.

Однако эти предположения основаны на слухах. Единственную информацию о планах оппозиции по этому вопросу можно найти в замечаниях Ли Сан-чжо, посла Северной Кореи в Москве, которые (что немаловажно!) были сделаны им еще до августовских событий. Ли Сан-чжо был тесно связан с оппозицией и годом позже, уже после ее разгрома, бежал в Советский Союз. 9 августа 1956 г., во время встречи с высокопоставленным советским дипломатом, Ли Сан-чжо сообщил, что оппозиция хотела бы видеть Чхве Чхан-ика на посту Председателя ТПК, а Чхве Ён-гон, которого оппозиционеры тогда ошибочно считали своим сторонником, должен был стать главнокомандующим северокорейскими вооруженными силами. Другие имена не назывались[186].

Год спустя, выступая на Пленуме, который был посвящен «разоблачению происков» поверженной оппозиции, Ко Пон-ги утверждал, что оппозиция прочила находившегося в опале яньаньца Пак Ир-у на роль нового Председателя ТПК, а Чхве Чхан-ик, Пак Чхан-ок, и Ким Сын-хва должны были стать его заместителями[187]. Конечно, это заявление было сделано после того, как оппозиция была разгромлена, и, очевидно, являлось частью продуманной пропагандистской кампании, проводимой властями. Однако любая официальная пропаганда может содержать в себе правду — если эта правда выгодна властям, конечно. Похожее утверждение встречается в свидетельских показаниях, которые были даны Пак Чхан-оком в 1959 г., в ходе секретного расследования «августовского дела», которое тогда проводилось властями (выдержки из его показаний были предъявлены советским дипломатам). Согласно этому документу, Чхве Чхан-ика планировалось сделать новым руководителем партии, а Пак Чхан-ока — новым премьером[188]. Стоит отметить, что по содержанию это заявление в целом совпадает с более ранними замечаниями Ли Сан-чжо, и поэтому оно вполне может отражать реальные планы оппозиции (несмотря на то очевидное обстоятельство, что оно было сделано под политическим давлением, а то и просто продиктовано властями).

Таким образом, похоже, что в оппозиционных кругах именно Чхве Чхан-ик рассматривался как наиболее вероятный будущий лидер Северной Кореи. Примечательно, что оппозиционеры в разговорах с советскими дипломатами не упоминали конкретных имен кандидатов на высшие посты. Это молчание представляется довольно странным и может даже означать, что оппозиционеры специально решили хранить молчание по этому важному вопросу. Единственным исключением из этого правила являются слова Ли Сан-чжо, который, как мы помним, назвал имена потенциальных кандидатов. Однако Ли Сан-чжо тогда находился в Москве и в силу этого мог и не знать о тактических решениях, принятых оппозицией в Пхеньяне — в том числе и о возможно принятом ими решении не упоминать имен кандидатов. Можно предположить, что такое решение (если оно действительно существовало) было принято заговорщиками и потому, что они не хотели тревожить советскую сторону выдвижением очевидно прокитайских кандидатур. Возможно также, что оппозционеры не хотели производить впечатление группы карьеристов, рвущихся к власти и уже заранее распределивших между собой влиятельные политические посты.

Какова была реакция Москвы и советской дипломатии на все происходящее? Этот вопрос имеет огромное значение для понимания августовского кризиса, но с необходимой полнотой ответить на него сейчас, увы, невозможно. Главной причиной является отсутствие доступа к ряду важнейших документов, так как телеграммы, которыми летом 1956 г. обменивались Москва и посольство в Пхеньяне, равно как и практически все документы ЦК КПСС, остаются засекреченными и по сей день. На основании доступных нам материалов можно предположить, что советское посольство в целом заняло выжидательную позицию. Дипломаты не пытались отговорить недовольных от выступления, но и не поддерживали их открыто, иногда призывая к «осторожности».

Такой нейтральный подход вполне понятен. В конце 1940-х гг. Ким Ир Сен действительно был протеже, а то и вовсе марионеткой Москвы, однако к 1956–1957 гг. ситуация радикальным образом изменилась. В новых условиях советские дипломаты больше не стремились защищать режим от внутренних проблем. К тому же, опыт других социалистических стран показывает, что Советский Союз тогда не был принципиальным противником перестановок в руководстве «стран народной демократии». Как известно, 1956 г. был годом решительных изменений в руководстве многих социалистических стран, отставок многих коммунистических лидеров: Вулко Червенкова в Болгарии (апрель), Матиаша Ракоши в Венгрии (июль) и Эдварда Охаба в Польше (октябрь). Правда, последний случай представляет некоторое исключение: Эдвард Охаб был не сталинистом, а реформатором, хотя и более умеренным, чем его соперник и преемник Гомулка. Москва поддерживала большинство этих перемен в руководстве социалистических стран или, по крайней мере, была осведомлена о надвигавшихся событиях. Во всем коммунистическом мире «маленькие Сталины», установившие свои культы в соответствии с прежним советским образцом, один за другим сходили с политической арены, и мало кто сомневался в том, что Ким Ир Сен, несмотря на свою молодость, принадлежит именно к этой группе руководителей старого толка. Идеи XX съезда и их разнообразные толкования, распространяясь от Праги до Пхеньяна, использовались самыми разными людьми: временами — беспринципными и циничными конъюнктурщиками, порою — национальными коммунистами, а иногда — и сохранившимися идеалистами-марксистами. Антикимирсеновская деятельность не казалась чем-то экстраординарным, напротив, она прекрасно вписывалась в общую картину событий, происходивших в социалистическом лагере бурным летом 1956 г. Если СССР не возражал против свержения Червенкова или Ракоши, то почему он должен был выступать против отстранения Ким Ир Сена?