Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Ах, все – о свободе и о свободе… Свобода «действий» начинает процветать. Вернее было бы сказать – расцветать, и скоро так расцветет!.. Мы не дошли до истинной свободы – свободы духа. А она, эта свобода духа, состоит в том, чтобы властвовать над свободой материи. И вот где выскажется великая сила свободы…

Сколько новостей за эти дни!..

Во-первых, в пятницу (31 марта) на Страстной (неделе) я получила такое письмо – такое, какого никогда не думала прочесть… Ведь это только подумать надо: пишет Миша (Юдин) – и такое покаянное письмо, что я от удивления сначала плохо и разобрала его. Не могу понять, почему это на него такое покаянное настроение напало?.. Или Соня (Юдина) сказала, что у меня худое настроение и черные мысли, или это мама написала Екатерине Александровне (Юдиной), что я Бог знает как больна, чуть не умираю или вообще обречена на скорую смерть – и потому он (Миша) с Леной (Юдиной) раскаялись в своих коварствах и поспешили изобразить это на бумаге?..

Только они немножко поторопились раскаяться и попросить прощения: мне, напротив, стало лучше, и если сегодня я лежу – в промежутке между визитерами тетиными, то это следует из того, что я (в) Великую Субботу и первый день Пасхи много ходила – после кой-какого перерыва – да сегодня простояла Обедню…

Кроме того, сегодня – дождь и (периодически) ледоход. А дождь на меня нынче скверно действует…

Да – а может быть, на Мишеньку (Юдина) повлияла Страстная неделя так умиротворяюще?.. Впрочем, вряд ли. Как я могла подумать это?!. Даже странно предположить, чтобы эти дни оказали на него какое-нибудь действие – ведь он многого не признает… В этом отношении не понимаю я его. То он рассказывает, что Ной был пьян («это когда еще Хам-то его просмеял») и заснул, и во сне ему привиделся Потоп – и многое другое… А то, когда Соня (Юдина) ему говорит: «Ведь ты не веришь…» – он отвечает: «А ты почем знаешь? Может быть, я еще как верю!..» Но что это за вера – «критикующего разума» – никак в толк не возьму…

А может статься, рассказывалось это отчасти для того, чтобы меня «расшевелить»? А я тогда только посмеялась. Во всяком случае, я его (Мишу) с этой стороны не понимаю…

Ну, это покаяние еще не так удивительно. Более странно то, что он вдруг пишет: «А вас здесь не хватает…» И еще признается, что не потому, что теперь некого «поддевать» и «шутить», «а просто так – не хватает, да и всё тут…». Хотя, собственно, и тут ничего странного нет: он привык ко мне – как привыкают к кошке, собаке, которые иногда раздражают до крайности, иногда вызывают желание дать щелчка и выбросить за окошко; как привыкают к стулу, столу, неудобно поставленному кем-то другим. Но всё же… Всё же я удивилась, и – сказать правду – его письмо мне было очень приятно. Не ожидала я этого письма. Не обычное юмористически-коротенькое и иллюстрированное, которых я получила уж несколько за эти два года, а настоящее письмо – сердечное, искреннее, дружелюбное…

Ну и Мишенька! И он меня в такое умиление привел, что я не могла ему не ответить – тоже таким искренним, хоть и не таким милым (письмом)…

Ну так вот – это одна удивительная вещь. А вторая состоит в том, что – на все мои надежды на приезд Маруси Шутовой – в пятницу (31 марта) я получила от нее открытку, где она пишет, что не приедет, ибо отпускают ее на три дня только, и билета нет, а купить невозможно, и ехать – упаси Бог!.. Ну я и сложила лапки…

В субботу (1 апреля) – по папиному поручению – ходила в Собор244, по Нюриному (поручению) – к Соне Александровой, до смерти устала… Иду домой, в окне вижу – Маруся (Шутова)! Ну и сейчас же, конечно, выбранила ее за то, что она меня разочаровала.

– Ну так что ж, – говорит, – тем приятнее сегодня…

Она сидела у меня в субботу долго, рассказывала – койчто, но очень мало… Между прочим, она сказала, что в Питере Керенскому верят больше, чем всем, что когда какое-нибудь встречается сомнение, так всегда вызывают Керенского, и что он скажет – то и будет, тому и верят. Что он сыграл бóльшую роль, чем Родзянко, что он симпатичен – такой молодой, бледный и милый. Что он так много работает, сведущ и такой дельный, что приятно на него смотреть, приятно с таким человеком работать…

Маруся (Шутова), вероятно, уехала вчера (3 апреля). По крайней мере, она так хотела. И подъехала я к ней с просьбой – отвезти Юдиным посылочку. Вчера же вечером, часов в семь, она заходила, и мы ей вручили десять фунтов245 муки…

Я очень рада, что она побывала. Что-то новое – свежее, живое – вошло в нашу скучную квартиру. Мне немножко и совестно, и обидно, но здесь мне не хватает чего-то. Чего – я не могу определить, как ни стараюсь. Но нет чего-то. Недостает. И делается совсем скучно-скучно:

Чего-то нет, чего-то жаль,К чему-то сердце рвется вдаль…246

Перефразировать начало романса:

Шелестят лепестки опадающих роз…Грустно вянут внизу, на столе.За окном – капли мелких, неласковых слезТонут в дымчато-пасмурной мгле…

Это небо тоскует и плачет порой…Ах, зачем в Светлый праздник тоска?!И зачем по душе грусть проходит волной,Как по небу плывут облака.

Слышно звон колокольный, – нерадостный он.Вдохновенья порыва в нем нет…Ах, куда же девался ликующий звон?Где же, где же немеркнущий свет?..

Ну, это – непредвиденное лирическое отступление…

Лучше рассказать о третьем «диве». В первый день (Пасхи) к нам заявился Гриша (Куклин). Очевидно, сестрица ему до такой степени надоела, передавая тетины слова о том, что он у нас не бывает, что уж пошел – чтобы отвязаться… При этом со мной он не сказал ни единого слова. С Зиной (сестрой) – также. Очевидно, хотел показать, что, по тетиным словам, пришел «не для барышень, а их стариков (или старух – не помню хорошенько) поздравить»…

Мне не очень нужно исключительное внимание, но, право, обидно сделалось. Почему такое пренебрежение? Я никогда не относилась к нему худо. И почему-то в Питере, когда он у меня был, – разговоров нашлось…

Если он и на весь мир сердит – я полагаю, что если он пришел, так, значит, у него с Зоновой неудовольствие вышло – так из этого не следует, что больного человека обижать надо. Правда же – обидно…

Перерыв.

Папа пришел сейчас из (Казенной) палаты: говорит, что встретил Гришу (Куклина) – под ручку с Зоновой…

Вот сейчас – солнышко выглянуло, да уж поздно. Скоро три (часа пополудни). Папа пришел – будем обедать. А то я хотела к Зинаиде Александровне (Куклиной) идти. И хорошо бы – его (Гриши) нет!.. Хотя – в то же время – мне и хочется, чтобы он был дома в это время…

Вчера (5 апреля) мы с папой были у Зинаиды Александровны (Куклиной). Гриши не было. Забегала несколько раз Зонова… В общем, посидели некрасочно… Конечно, не потому, что Гриши не было. С него теперь все краски слиняли, и осталась одна гримаса. Подкрасить уж он никак не мог. Конечно, я их обоих плохо знаю, но сегодня мне показалось, что она (Зонова) значительно красочнее, и ее краски прочнее – не линючие…

Она, между прочим, сказала мне, что «Зина (сестра) была бы очень хорошей помещицей. Я бы ее в поместье куда-нибудь с удовольствием отвезла. Ей так это подходит…».

– Ну, Зину – в поместье, а меня куда? – спрашиваю.

– Вас уж и не знаю – куда… В салон разве?..

– Что вы, годна ли я в салон, помилуйте!..

И разговор перешел на что-то другое…

Теперь я думаю, что – правда: мне только и место – в салоне. Там, где всё сглажено, углы закруглены, деревья подстрижены и (женщины) наряжены в модные платья – вот там мне место. Там не терпят ярких красок, громких звуков и живых движений. Во мне как раз ничего этого нет. Нет жизни. Замазана она чем-то, приглажена, зализана. Получилась туманная, бесформенная масса… «Смешались контуры, и краски, и черты… в царстве мертвого бессильного молчанья…» – как говорит Бальмонт247 в своем «Болоте»248.

Впрочем, будет об этом – скучно…

После отъезда Маруси (Шутовой) стало еще пустее на душе. И ничем, ничем не могу я эту пустоту заполнить… 9 часов (вечера).

Только что ушла Вера Жирнова249. Мы ведь с ней большими приятельницами были в гимназии – и теперь с удовольствием встречаемся. Она у меня уже во второй раз здесь. Девица на все руки – в лазарет поступила (завтра (7 апреля) пойдет в лазарет в первый раз), и в обществе «Просвещение» участвует – по библиотечной секции («приглашаю – говорит, – туда всех»), и на лекциях для учительниц бывает, и на студенческих собраниях… Словом – везде, куда нужно рабочие руки. Вот этот человек живет для чего-то, что-то делает. И такой жизнерадостный, простой, веселый! Делает дело и, может быть, даже не думает о том – то ли делает, так ли делает и нужно ли это делать? Как часто многие… Делает, не мудрствуя лукаво… Вот уж она – не из тех, кто «положивши руку на плуг, оглядывается назад»…250 Говорили мы с ней без умолку. Перевспоминали всех соучениц, курсисток многих, петроградцев-санитаров; поговорили о собственных приключениях и разных происшествиях, о письмах, которые получаются и которые пишутся или будут написаны; о студенческом журнале и т. д.