Карл Клаузевиц - 1812 год

С другой стороны, если судить по-человечески, то приходится сказать, что решение, подобное тому, которое принял в данном случае генерал Йорк, требует известного времени для того, чтобы оно окончательно созрело, и если этот период созревания назвать нерешительностью, то таковая была пожалуй, побеждена у генерала Йорка последним поручением, которое имел к нему автор.

Так как виновность его изо дня в день, пока тянулись переговоры, все более и более нарастала, то под конец потребовался, лишь небольшой толчок для того, чтобы удалить всякую мысль о возвращении назад.

Поведение генерала Дибича в течение всего этого времени заслуживает величайшей похвалы. Он проявил по отношению к генералу Йорку такое доверие, какое только допускала лежавшая на нем ответственность; в течение всего времени переговоров он держался непринужденно, открыто и благородно и в эти минуты заботился исключительно об общем благе и притом, казалось, учитывал интересы Пруссии не менее, чем интересы России; прежде всего он устранял всякую мысль о превосходстве русского оружия, всякое проявление гордости победителя, тщеславия и грубости; всем этим он в значительной мере облегчил для генерала Йорка принятие трудного самого по себе решения, которое, при менее благоприятных условиях, вероятно, так и не созрело бы.

Автор с удовольствием вспоминает небольшой инцидент, который имел место в Вилькишкене. В ночь с 28-го на 29-е, когда автор только что вернулся от генерала Йорка, в его комнату вошел генерал Дибич, крайне взволнованный, и сказал, что он только что получил известие, что разъезд в составе одного урядника и шести казаков, посланный в Рагнит с письмом для генерала д'Овре, захвачен неприятелем. Это письмо или вернее записка, к тому же написанная на французском языке, содержала краткий отчет о том, насколько продвинулось дело с генералом Йорком; эта записка, попав в руки французов, окончательно изобличила бы генерала Йорка. Генерал Дибич был в полном отчаянии от мысли, что он стал виновником несчастья, которое должно постигнуть этого генерала. Он обратился к автору в тоне просьбы, чтобы тот немедленно снова поехал к генералу Йорку и честно сознался ему в случившемся. Поручение это было не из приятных, однако, автор охотно взял его на себя: уже поданы были сани, когда вошел казачий урядник и доложил генералу Дибичу, что его внезапно атаковал неприятель; бывшие с ним казаки рассеялись. "А письмо!" воскликнул поспешно генерал. - "Вот оно", - спокойно, отвечал красавец-казак, возвращая письмо генералу. Последний бросился автору на шею, проливая слезы радости.

Как только маршал Макдональд узнал об отпадении пруссаков, он тотчас выступил из Тильзита в Мелаукен, расположенный при входе в лесной питомник. На своем пути он не встретил ни Витгенштейна, ни Шепелева, а только несколько казачьих полков, принадлежавших к отряду генерал-майора Кутузова. Конечно, они дали ему дорогу, и он благополучно, прибыл в Мелаукен, несмотря на энергичное преследование со стороны Кутузова и Дибича.

Генерал Шепелев, по ошибке перепутав названия селений, прибыл 31-го вместо Шилунишкена в Шиллен, находящийся на дороге из Тильзита в Инстербург. А так как Макдональд не двигался по этой дороге, то Шепелев оказался совершенно бесполезным. Генерал Витгенштейн страшно рассердился на этого генерала и устранил его от командования авангардом. Впрочем, сам Витгенштейн, находясь 29-го в Лебегаллене, всего в 5 милях от Шилунишкена, имел полную возможность прибыть 31-го еще вовремя в это селение. Однако, он дошел только до Зоммерау; крайне плохие дороги, утомление войск, необходимость занимать под ночлег отдаленные селения могут, конечно, служить оправданием его коротких переходов; но главная причина заключалась в том, что его энергия начала ослабевать, и после стольких огромных успехов начала возникать мысль, что теперь уже нет настоятельной нужды в крайнем напряжении сил, и что лучше поберечь собственных людей.

Однако, граф Витгенштейн, следуя за маршалом Макдональдом по пятам до самого Кенигсберга, помешал ему сосредоточить там свои силы и устранил всякую мысль о возможности обороны французами восточной Пруссии.

Таким образом, вопрос, служивший предметом горячих прений в штабе русского главнокомандующего, следует ли переходить границу, фактически уже оказался разрешенным. Если Витгенштейн уже дошел до Кенигсберга, то его следовало поддержать, и Чичагов получил приказание двинуться за ним через Гумбинен. В результате оба корпуса проследовали за французами до Вислы.

При этом Чичагову как старшему в чине генерал-аншефа было поручено главное командование войсками, вторгнувшимися в Пруссию. Витгенштейн почувствовал себя настолько обиженным этим назначением, что остался в Кенигсберге под предлогом болезни. Впрочем, этот инцидент вскоре был улажен. Чичагов остался под Торном, а Витгенштейн, оставив 10 000 человек под Данцигом, переправился с остальными войсками через Вислу, дошел до Косница, где отдыхал несколько недель, а затем двинулся на Берлин, куда вступил в начале марта.

Хотя действия Витгенштейна, конечно, основывались на соответственных приказах Кутузова и императора, но все же именно он всякий раз давал новый импульс этому наступлению, докатившемуся до берегов Эльбы, и увлекал за собою все остальное.

Хотя генерал Йорк, как мы видели, и проявил известную дальновидность, подготовив прусского короля посредством двух отдельных сообщений к решению, которое он намеревался принять, тем не менее заключенная Йорком конвенция явилась для короля в высшей степени неприятной неожиданностью. Самоуправство этого генерала поставило короля в крайне затруднительное положение. Момент, подходящий для изменения политической ориентировки, казалось, еще не наступил; но если бы даже действительно настало время, то представлялось ненужным и неправильным самовольное решение Йорком этого вопроса. Такие рассуждения были вполне естественны в Берлине, так как там еще не могли полностью осознать все значение гибели французской армии. Также недостаточно в Берлине учитывали и все последствия, вытекавшие для войны в целом вследствие выхода генерала Йорка из рядов сражающихся. В этих условиях заключенная Йорком конвенция рассматривалась как бесполезное самоуправство.

Однако, спокойный анализ всех обстоятельств и советы барона Гарденберга уже тогда заронили в голову короля мысль, что союз с Францией среди бури несчастий, которые последняя сама навлекла на себя, не является долгом Пруссии и не отвечает ее интересам.

Итак, в этот трудный момент было решено избегать обязывающих заявлений и возможно искусно лавировать между враждующими сторонами.

Формально было выражено неодобрение поступку генерала Йорка, конвенция не получила утверждения, командование корпусом должно было перейти к генералу Клейсту, над действиями генерала Йорка назначалось следствие, Наполеону был предложен другой вспомогательный корпус; со всеми этими решениями в Париж был послан князь Гацфельд. Все это были мероприятия, которые не могли оказать большого влияния на чашу политических весов, но все же должны были на первое время удовлетворить французов.

К корпусу Йорка с этими поручениями был послан флигель-адъютант короля подполковник фон-Пацмер. Но сущность дела заключалась в том, что корпус Йорка находился позади войск Витгенштейна, и подполковник фон-Нацмер должен был, следовательно, проследовать через линию русских войск. Он не мог сделать этого тайно, да и не имел такого поручения; он отправился к графу Витгенштейну и просил его разрешения проехать к генералу Йорку. Граф Витгенштейн спросил его, в чем; заключается его поручение, на что подполковник фон-Нацмер отвечал, что ему поручено отрешить генерала Йорка от командования и передать таковое генералу Клейсту. "В таком случае, подполковник, вы не пройдете через мои посты", - сказал граф Витгенштейн. "Поручено ли вам еще что-нибудь?". Подполковник фон-Нацмер признался, что у него есть письмо к русскому императору.

"Ах, его передать я вам разрешу с величайшим удовольствием". Подали небольшие сани; в них сел с подполковником фон-Нацмером русский офицер, и они вместо поехали в Вильно к императору. Это произошло в середине января. Таким образом, генерал Йорк сохранил свое сомнительное командование. В Берлине каждый день получались все новые и новые сведения о разгроме французов. Мысль о возможности сопротивления крепла с часу на час, и четыре недели спустя после отправки подполковника фон-Нацмера уже не было сомнений в том, на какую сторону следует стать. Король покинул Потсдам, чтобы отправиться в Бреславль. 7 марта Витгенштейн вступил в Берлин. Следом за ним шел генерал Йорк, и 17 марта он вошел в Берлин; в тот же день в Бреславле было опубликовано сообщение, что в результате ознакомления с данными следствия генерал Йорк признается невиновным, а поэтому снова восстанавливается на своем командном посту; тем же числом было помечено воззвание короля к прусской армии и народу.