Виктор Чернов - Записки социалиста-революционера (Книга 1)

В личных отношениях он проявлял большой психологический такт. Смотря по собеседнику, он инстинктивно умел выдвинуть то ту, то другую стороны одной и той же программы. Его специальностью были "переговоры", в которых ценно уменье затушевывать острые углы, замять недоразумения, уладить {189} трения. В нем не было того идейного огня, который дает человеку сделаться "властителем дум" молодого поколения. Не было и сил для самостоятельного идеологического творчества. Его ценили, как "мужа совета". Недоброжелатели звали его "премудрой крысой Онуфрием", считали большим хитрецом и политиканом. Несомненная опытность и уменье в каждом практическом деле сгруппировать все рrо и соntrа сделали бы его совершенно незаменимым человеком, если бы не одна тайная Ахиллесова пята: парализующая волю нерешительность в критический момент, когда нужно принять ответственное решение. Есть изречение: решительные времена создают решительных людей. Он не был человеком таких решительных времен.

В программе "Партии Народного Права" эта черта отразилась всецело. Пока речь шла о подготовительных моментах, о первом приступе к делу - планы Натансона были блестящи. "Организовать общественное мнение", вывести общее недовольство из-под спуда, использовать всю заразительную силу публичного "оказательства" дремлющего недовольства, столкнуть его с правительством, морально изолировать последнее и, наоборот, превратив революционеров в застрельщиков общенационального движения - это значило бы, действительно, создать перелом в ходе общественной жизни. Именно такая полоса впоследствии подготовила события конца 1905 года. Стремясь к чему-то подобному, Натансон проявлял огромный практический революционный смысл и настоящую историческую прозорливость. Но чему быть после столкновения "организованной силы общественного мнения" с упрямой и злобной неустойчивостью правительства на это Натансон никогда бы не смог {190} решительно ответить. Изречение народной мудрости "семь раз примерь, один - отрежь" он принимал в его первой части. Примеривать он был способен без конца, отрезать же у него рука не подымалась.

В организации "Народоправства" Натансон размахнулся широко, во всероссийском масштабе, повсюду протянув ее щупальцы и разветвления. Но под этою широтою разлива не было глубоководья. Все крупное, влиятельное, с революционным прошлым было пересмотрено и сгруппировано. Но элементы революционного будущего, "молодые поросли" не испытывали веяния новых идей, излученных новой организацией. Эта была прямая противоположность тогдашнему марксизму, организационно немощному и кустарническому, но за то формировавшему умы. Вот почему здание, воздвигнутое Натансоном, было грандиозным по внешности зданием, возведенным "на песце". Мобилизация "старой гвардии" прошла, но молодых новобранцев не было. А "старая гвардия" была на учете не только у народоправского "главного штаба", но у еще более сильной организации - царского политического сыска. Достаточно было массовых арестов старых революционеров и того, что вокруг них копошилось, чтобы дело было покончено. От "Партии Народного Права" не осталось далее точного представления о сущности ее программы. Разношерстные элементы, ознакомленные с нею, толковали ее каждый по своему, и эти "разночтения" превратили партию, которая "отцвела, не успевши расцвесть", в какой-то неразборчивый иероглиф.

Здесь кстати будет отметить, что ликвидация "Партии Народного Права" возбудила огромную сенсацию в высших сферах. Из полицейских {191} источников позднее стало известно, что открытие новой партии для жандармов было неожиданностью: гнались, собственно, по следам "группы народовольцев", и первоначально были даже убеждены, что "народоправство" с его умеренностью есть не более, как простая маска. Прошлое целого ряда главных деятелей новой партии, казалось, подтверждало это предположение : жандармам не верилось, чтобы у таких "старых волков" притупились их террористические зубы.

За обысками наблюдал вице-директор Департамента Полиции Зволянский, телеграфировавший 22-го апреля об их результатах своему шефу: "Поздравляю Ваше Превосходительство (с) блестящим делом". Но больше всего торжествовал Зубатов, фактически стоявший в центре розыска и сильно подвинувший вперед свою карьеру. Он вместе со своим шефом, начальником охраны полк. Бердяевым, послал в Париж Рачковскому экстренную телеграмму : "Вчера взята типография, несколько тысяч изданий и 52 члена Партии Народного Права. Немного оставлено на разводку". Подпись: Сергей и Николай. Царю был представлен о полицейской победе особый доклад, на котором Николай соблаговолил собственноручно "начертать": "Ловко и умно ведено дело". А полицейским гончим и ищейкам было приказано раздать денежных наград на сумму 8.350 рублей...

Но я забегаю вперед. После посещения Орла, я ознакомил товарищей по народовольческому кружку с планами создания новой всероссийской революционной организации. Все мы сошлись на том, что оказывать ей всяческое содействие следует, но с более близким примыканием надо погодить, выждав появления печатной программы и ряда {192} обосновывающих ее брошюр. Натансон предложил мне в Москве теснее связаться с переехавшим в город из Рузского уезда П. Ф. Николаевым. Я отправился к нему, и он пытался завершить наше "обращение". Но все его уговаривания попадали мимо. Интереснее оказались для меня беседы с ним о более общих вопросах: о марксизме в его разных заграничных формах (гэдизме, школе Каутского), об "интегральном социализме" Малона, о "динамической социологии" Лэстера Уорда. Двухтомный труд этого последнего был переведен П. Ф. Николаевым на русский язык, но первый же том по отпечатании был истреблен цензурой; второй оставался в рукописи.

П. Ф. предоставил в мое распоряжение корректурный оттиск первого и рукопись второго. Я усердно принялся за штудирование этого произведения. Вообще, П. Ф. был обаятелен в личных отношениях. Он был гораздо шире Натансона по кругу умственных интересов, но ум его, живой и отзывчивый, был какой-то разбросанный. Впоследствии мне не раз приходилось встречаться с умами такого типа: податливыми, бесхарактерными умами. Такая умственная бесхарактерность может быть сопряжена с остротою, проницательностью, меткостью, блеском остроумия: не хватает лишь какой-то глубокой самостоятельной мозговой извилины, единственно обеспечивающей свой курс среди круговорота внешних умственных течений. В то время Николаев был особенно увлечен Лестером Уордом. Мне кажется, что именно отсутствие внутреннего единства - так сказать станового хребта в мыслях Николаева - им самим чувствовалось. Борясь с растеканием собственных мыслей, он естественно хватался за все попытки построения единых энциклопедических {193} систем знания. Он первый дал мне и горячо рекомендовал "Соurs de la philosophie positivе" Огюста Конта, с которым до тех пор я был знаком из вторых рук. "Динамическая социология" Уорда имела нечто общее с контовским трудом в смысле энциклопедизма. Для меня необыкновенно любопытно было сравнивать такое заботливое налаживание систематического единства, сколачивание целостной энциклопедической системы, с которым потом я встретился у Лаврова, - и видимую полярную противоположность этому в лице Н. К. Михайловского. У того полная внешняя разбросанность, беспорядочность изложения, вечные отклонения - и в то же время необыкновенная настойчивость мысли, "центростремительность" всех отдельных идей и соображений. У Михайловского "все пути вели в Рим", и то, что на первый взгляд казалось запутанным лабиринтом умственных дорожек, оказывалось лабиринтом совсем особого рода: с какой бы стороны вы в него ни вошли, а "пути и перепутья" лабиринта непременно увлекали вас к центру. Мысли же П. Ф. Николаева обладали свойством центробежности, и он искал для них внешней дисциплины. Я был предрасположен ожидать от Уорда какого-то высшего синтеза сравнительно с тем, какой предлагала "русская социологическая школа" - и был разочарован. Ничего большего, чем отдельные совпадения мыслей и подтверждения того, что мы считали истиной, - у Уорда не оказалось.

С "центробежностью" мыслей П. Ф. Николаева мы уже встречались в "Письмах старого друга", в противоречии "босяцкого" элемента программы с поссибилистским или "аллиансистским". Этот термин - "аллиансизм" - был кем-то пущен и пошел было в {194} ход для обозначения тяги к "союзу с либералами".

Впоследствии он был забыт и в новейшее время явился на смену ему новый термин - "коалиционизм", или более вульгарный синоним - "соглашательство". Когда мы ближе познакомились с Николаевым, о "босяцком" элементе больше речи не было: он уже пожертвовал им для "поссибилизма". Это обесцвечивало его рассуждения на революционные темы. Он повторял Натансона. Но ведь Натансон был, как я уже говорил, прирожденным "собирателем земли". При наличии определенного внутренне оригинального революционного направления, дающего новый идейный синтез, Натансон был бы незаменимой фигурой. Но предоставленный собственным силам и вынужденный "доставить" такой синтез, Натансон оказался бессилен. Все его потуги могли дать только суррогат настоящего синтеза. Как прирожденный "собиратель", он в основу программы положил механическую сводку воедино разношерстных элементов движения. Явился "аллиансизм", как особая программа. В сущности говоря, лишь в более зрелых внешних формах Натансон повторял "объединительство" наивного юноши Малиновского. Вместо "синтетизма" выступил на сцену "синкретизм", искание "общего знаменателя" для всех борящихся с самодержавием элементов. Неизбежным результатом была скудость содержания программы. Широта охвата оказалась врагом глубины.