Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Первым, кто выступил с развернутой критикой «русской гипотезы», стал австрийский медиевист Э. Цёлльнер (Zöllner, 1952, s. 108—119). Его выводы не наши отклика у источниковедов, но зато спустя тридцать лет были подхвачены некоторыми этнологами и археологами (Wolfram, 1980, s. 20, 23, Anm. 29; idem, 1985, s. 123-124, Anm. 135; Herrmann J., 1985, s. 46; Tatzreiter, 1991, s. 207-208). Стержневая идея при этом состоит в сопоставлении «ругов» «Устава» со славянским населением древнего Ругиланда, т. е. территории, которую в V в. н. э. в течение примерно трети столетия занимало восточногерманское племя ругов. Земли этих ругов располагались к северу от Дуная приблизительно между Commagenae (современный Tulln несколько выше Вены по Дунаю) на востоке и Laureacum (близ города Энса в Австрии) на западе, как то видно из ясного свидетельства «Жития св. Северина» (Vita Sever. XXXI, 1-6, р. 98; Zöllner, 1952, s. 113), а их влияние простиралось еще много западнее, по меньшей мере до Boiodurum, современного Пассау (Vita Sever. XXII, 2, р. 86; Lotter, 1985, s. 48-49); поэтому представления о западной границе ругов в районе реки Камп (Schmidt L., 1941, s. 117, 119) или даже еще восточнее (Ertl, 1971, s. 104-116) нельзя признать убедительными. Государство ругов было разгромлено итальянским королем Одоакром в 80-е гг. V в.
Однако вся источниковедческая сложность вопроса, ясная, хотя и не в полной мере, самому Э. Цёлльнеру, оказалась, к сожалению, вне поля зрения его последователей. В ряде работ мы уже указывали на несостоятельность этой точки зрения (Назаренко, 1990в, с. 122-123; он же, 1990г, с. 87-92; он же, 1993б, с. 83-88, коммент. 38; он же, 1994а, с. 21-35; Nazarenko, 2000, s. 7-10), однако гипотеза Э. Цёлльнера, утратив притягательность новизны, успела взамен приобрести в славистике определенную историографическую инерцию: один из рецензентов, в целом положительно оценивая нашу книгу 1993 г., именно в части, касающейся отождествления «ругов» «Раффельштеттенского устава» и руси, предвидел неизбежные возражения (Lübke, 1996, s. 577-578); характерно также, что автор одной из последних работ об «Уставе», справедливо полемизируя с гипотезой Э. Цёлльнера, о «русской гипотезе» как естественной ее альтернативе даже не упоминает (Koller, 1995, s. 283-295).
Э. Цёлльнер рассматривал два возможных, по его мнению, толкования термина Rugi в «Раффельштеттенском уставе». Согласно первому, этот этноним здесь — чисто литературного происхождения и появился благодаря тому, что в Восточной Баварии того времени были известны «Житие св. Северина», главный источник о германских ругах на Дунае в V в., и, может быть, лонгобардская традиция о дунайском Ругиланде. С таким объяснением согласиться нельзя. Ясно, что его защитникам надо доказывать вовсе не то, что баварские книжники IX–X вв. могли быть знакомы с «Житием св. Северина», а то, что этноним Rugi был в Среднем Подунавье в ту эпоху термином живого языка, поскольку «Раффельштеттенский устав» составлялся не учеными монахами, а маркграфом Арбо «вместе с теми судьями востока, которые окажутся в этом (старых мытных порядках. — А. Н.) сведущими» («...cum iudicibus orientalium, quibus hoc notum fieret»: Telon. Raffel., praef., p. 250; Назаренко, 1993б, c. 62-64; здесь же, с. 69, коммент. 5, о содержании термина «судья» — iudex). Кроме того, этнонимическая номенклатура такого документа, как таможенный устав, призванный служить практическим руководством для сборщиков пошлин, должна была быть актуальной, а не представлять собой ученые реминисценции (Флоровский, 1961, с. 69), уникальность которых, даже на фоне весьма представительной актовой традиции немецких юго-восточных земель VIII–X вв., вынуждены признать и противники «русской гипотезы» (Wolfram, 1985, s. 148).
Сам Э. Цёлльнер видел эту трудность, которая в итоге и заставила его отказаться от такого объяснения (Zöllner, 1952, s. 115: словоупотребление «Устава» «указывает на то, что имелись в виду конкретные люди, которые еще носили это название» — Rugi), равно как и от напрашивающегося предположения, что термин Rugi мог быть книжной «антикизацией» реального этнонима «русь», подобно тому как готы именовались Getae, даны — Daci и т. п. (ibid.: в составителях источника типа «Устава» трудно заподозрить необходимое для этого «литературное тщеславие»). В результате историк вынужден был допустить, что имя ругов на территории бывшего Ругиланда пережило самих ругов, став названием позднейшего славянского населения в здешних краях в устах его баварских соседей; иными словами, по мнению Э. Цёлльнера, произошло то же, что случилось с чешскими славянами, которых немцы продолжали называть именем их кельтских предшественников — Böhmen (ibid., s. 116-118; в последнее время в «ругах» «Устава» иногда предпочитают видеть славизированные остатки германских ругов: Tatzreiter, 1991, s. 207-208). В принципе идея выглядит вполне здравой, но фактически обосновать подобный этнонимический континуитет Э. Цёлльнеру не удалось.
В самом деле, термин «Ругиланд» засвидетельствован единственным источником — анонимным «Происхождением лонгобардов» первой половины VII в. в контексте повествования об эпохе переселения народов — войне Одоакра с ругами в 487 г. («in Rugilanda»: Orig. Langob., cap. 3, p. 3). Все прочие тексты, в том числе и «История лонгобардов» Павла Диакона, упоминающие это название, относятся к концу VIII — концу IX в. и дают не более, чем буквальные выписки из «Происхождения лонгобардов» (Paul. Diac. I, 19-20, р. 65; Hist. Langob. Goth., cap. 3, p. 8; Andr. Bergom., p. 221). Усмотреть в перечисленных данных итальянской историографии VII — начала IX в., воспроизводящей эпическое предание V в., основание для мысли о бытовании живого хоронима «Ругиланд» в языке восточнобаварского(!) населения рубежа IX–X вв. (при полном отсутствии каких-либо следов этого хоронима в собственно баварских документах) можно только при очень большом желании. Впрочем, это признает и сам Э. Цёлльнер: «...было бы совершенно неоправданно заключать из слов Павла Диакона, что термин Rugiland был еще употребителен в конце VIII в.; это неочевидно даже для того времени, когда создавался его (Павла. — А. Н.) источник — “Происхождение лонгобардов”, который опирался на фольклорную традицию эпохи переселения народов, тогда как он (термин Rugiland. — А. Н.) мог быть уже давно забыт в тех местах», т. е. бывшем Ругиланде (Zöllner, 1952, s. 114-115). Под этим признанием, по
