История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Несмотря на мнимое примирение двух принцев, раздор между ними вспыхнул снова на всем пути. Они не останавливались в одних и тех же местах, не разделяли трапезу за одним столом, жили в постоянном недоверии друг к другу и принимали бесконечные меры предосторожности против возможного отравления через напитки или пищу. Наконец, по прибытии в Рим, они разделили между собой императорский дворец, который превосходил размерами любой провинциальный город, и укрепились каждый на своей стороне, выставив стражу и возведя баррикады, полностью преграждавшие сообщение между частями.
Тем не менее, они совершили совместный въезд в Рим. Весь народ, увенчанный лаврами, вышел им навстречу; сенат в полном составе произнес приветственную речь за городскими воротами. Затем они торжественно вступили в город, шествуя впереди в полном императорском облачении; за ними следовали консулы, несшие урну с прахом Септимия Севера, и все, кто приветствовал новых императоров, воздавали почести также и погребальной урне их отца. Ее поместили в гробницу Антонинов. Оттуда процессия направилась к Капитолию для совершения жертвоприношений, customary при торжественных въездах императоров.
Север был причислен к сонму богов, и его сыновья совместно участвовали в церемонии апофеоза, проведенной с великой пышностью. Геродиан описывает это событие, но, поскольку я уже подробно изложил [по Диону] похороны Пертинакса, чтобы избежать повторений, заимствую у Геродиана лишь два обстоятельства, отсутствующие у другого историка.
Первое: в течение семи дней, пока восковая фигура умершего принца лежала на парадном ложе, врачи, словно он был лишь болен, ежедневно собирались у его ложа для консилиума и затем докладывали об ухудшающемся состоянии и близком конце – странная комедия, аналог которой встречается и в наших нравах.
Второе касается устройства погребального костра, представлявшего собой квадратное многоэтажное сооружение. Каждый следующий ярус был меньше предыдущего, и самый верхний представлял собой лишь небольшую камеру. На втором этаже помещали ложе с восковой фигурой принца, а на самом верху находился орел, который, взлетая, должен был унести душу императора на небеса.
После совместного воздания последних почестей памяти отца сыновья Севера всецело погрузились во взаимную ненависть, толкавшую их к уничтожению друг друга. Наши авторы отмечают лишь одну разницу между ними: старший был более жесток. Каждый интриговал против брата, стремясь править единолично; каждый тайно подкупал, обещал, вербовал сторонников. Гета преуспел больше, ибо был открытее, доступнее, приветливее. Он проявлял дружелюбие и доброту к приближенным, имел благородные склонности, любил науки и их представителей, а из физических упражнений предпочитал лишь те, что подобают высокому положению. Напротив, Каракалла был груб и свиреп, вспыльчив, угрожающ, более жаждал страха, чем любви. Он культивировал солдатские манеры и воинственный пыл – отчасти из расчета, отчасти из тщеславия.
Нетрудно было предвидеть пагубные последствия столь яростной вражды между братьями, которые, обладая нераздельной верховной властью, постоянно сталкивались. Если речь шла о назначениях, каждый продвигал своих. Совместно верша суд, они всегда расходились во мнениях, к ущербу для правосудия. Утомленные вечными раздорами, они решили, что лучший выход – разделить империю. Они довольно охотно согласились на этот план, который должен был навсегда развести их. Гета уступал брату Рим и весь Запад, беря себе Азию и восточные земли, с резиденцией в Антиохии или Александрии. Пропонтида стала бы естественной границей, а гарнизоны в Византии и Халкидоне – преградой для сообщения между двумя государствами. Что касается Африки, ее западная часть (Мавретания, Нумидия, собственно Африка) отходила Каракалле, а восточная – Гете.
Этот план, устраивавший братьев, не понравился римской элите. Ревнители величия Рима опасались, что раздел его ослабит. Идея Западной и Восточной империй, позже реализованная, тогда казалась кощунственной новизной. Императрица Юлия была возмущена. На созванном по этому поводу совете, где она присутствовала, она сказала сыновьям: «Вы можете поделить землю и море, но как вы разделите меня? Убейте меня, разрежьте мое тело пополам, чтобы каждому досталась часть!» Ее трогательная речь, рыдания, объятия, в которых она пыталась соединить сыновей, растрогали собрание. Проект был отвергнут.
Ссоры, тайные козни, попытки отравления, ненадолго приостановленные надеждой на соглашение, возобновились. Каракалла попытался убить брата во время Сатурналий, но, найдя его слишком хорошо охраняемым, решил, нарушив все священные законы, создать ситуацию, где Гета окажется беззащитным перед его parricide.
Он не обольщался, что Гета когда-либо поверит его клятвам. Любовь их матери к младшему сыну стала ловушкой, которую Каракалла использовал для убийства. Притворно желая примирения, он уговорил Юлию устроить встречу в ее покоях. Несчастный Гета явился без страха, считая, что мать – его защита. Едва он вошел, как на него набросились центурионы, спрятанные братом. Он бросился к Юлии, обнявшей его, но убийцы, подстрекаемые Каракаллой, не пощадили даже ее: они закололи Гету, несмотря на ее попытки заслонить его. «Мать, мать, спаси меня, меня убивают!» – кричал он, падая под ударами. Кажется, Каракалла не ограничился приказом, но и сам участвовал в убийстве, ибо годы спустя посвятил в храме Сераписа в Александрии меч, которым заколол Гету. Императрица, державшая сына на руках, была вся в его крови. Ее собственная рана на руке ничего не значила в сравнении с горем, но ей даже не позволили оплакать сына. Под угрозой смерти от жестокого сына, она должна была скрывать слезы и изображать радость.
Гете было двадцать два года и девять месяцев. Он родился 27 мая 189 года н. э., значит, его смерть приходится на конец февраля 212 года.
После отцеубийства [примечание: здесь имеется в виду убийство Каракаллой своего брата Геты, что в римской традиции могло символически приравниваться к отцеубийству, так как Гета был соправителем и «сыном» государства] Каракалла опасался гнева солдат. Он прибегнул к хитрости, стараясь хотя бы в первое мгновение обмануть их. Он выбежал из покоев матери и, делая вид, что сильно испуган, метался по всему дворцу, крича, что едва избежал великой опасности и с трудом спас свою жизнь; одновременно он приказал охране сопровождать его в лагерь преторианцев – единственное место, где он мог чувствовать себя в безопасности. Никто еще не знал о случившемся. Его стража последовала за ним, а поспешное шествие императора через весь город посеяло тревогу среди граждан.
Достигнув лагеря, Каракалла велел отнести себя в подобие святилища, где хранились военные знамена и изображения богов и цезарей, которым воздавались религиозные почести. Там он бросился на землю, возблагодарил богов-спасителей и принес благодарственные жертвы. Был уже вечер, и солдаты, одни из которых мылись, а другие уже отдыхали в своих палатках, сбежались со всех сторон, горя желанием узнать, что же за неожиданное событие так сильно взволновало императора.
Когда он увидел их собравшимися, то не стал признаваться в своем преступлении. Он рассказал им выдуманную историю, построенную так, чтобы они сами догадались о правде. Он сказал, что едва избежал коварных козней врага, что ему пришлось вступить в схватку, в которой оба императора подверглись величайшей опасности, и что лишь он один спасся благодаря особой милости судьбы. Он добавил, что для солдат это повод для радости, ведь теперь у них только один
