Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913) - Рашид Рашатович Субаев

известен случай, когда работавший в частном доме серб не закончил чистку сапог, узнав о призыве его возраста в войска; он бросился опрометью к хозяину, наспех попрощался, не взял причитавшихся ему денег и бегом отправился в местную комендатуру». Не он один — «в других случаях кучера оставляли экипажи и лошадей на дороге, дабы поспеть на место призыва. Кухарки тоже бросали все и спешили уехать в деревню, чтобы заменить мужчин на работе». Словом, «воодушевление было неописуемое»{271}, порой приводившее к казусам, — под впечатлением оного, «старый майор Ковачевич, участник войны 1876 г., покончил с собой из-за сознания, что физическая немощь не позволяет ему принять участие в войне»{272}.

«Война, которую желали все!», — назвал вторжение в Турцию современный сербский историк{273}. Понятное дело, она ведь «была самой популярной в истории Сербии», — вторит ему соотечественница{274}.

* * *

Пытаясь объяснить данный феномен, сербские исследователи утверждают, что после смены династий (1903) в Королевстве произошел «переход элитарного типа национализма в массовый»{275}. Аргументацию своему заключению они черпают в том, что, на основании «демократической» конституции 1903 г. и избирательного права, большинство мужского населения получило возможность активно участвовать «в элементарной политике», — а это является одним из двух необходимых условий для «эволюции национального движения в сторону массовости». Второе условие: грамотность как минимум трети населения. Причем указывается, что «в реальной жизни читать умело более трети сербских граждан, а потому “читательская революция”, как то условие названо в литературе, в Сербии после 1903 г. имела место».

И в итоге, «современный («modern». — А.Ш.) человек, вдохновленный национальной идеей, воспринимает подобную эволюцию как участие в жизни суверенного государства, которое зависит и от него. Он больше не является пассивным наблюдателем»{276}.

Мы уже говорили, что объяснять «необыкновенную популярность» войны у сербов, прибегая к категориям и значениям современного общества (а «массовый национализм» к ним, несомненно, относится) не совсем корректно. Разгадку ее, по нашему мнению, надо искать в стереотипах традиционного мышления{277}. Однако, специфика жанра той работы (обобщающий труд) не позволила нам «развернуть» данный тезис{278} — ниже это и будет сделано…

Что касается массового участия мужского населения «в элементарной политике», то в ряде работ мы попытались показать чисто традиционное «качество» такого участия, как, впрочем, и самой политики{279}. Принято даже считать, пишет К.В. Никифоров, что «жизнь в традиционном обществе вообще не знает политики в современном смысле этого слова»{280}. И ведь точно — не знает!

По оценке русского дипломата В.В. Муравьева-Апостола-Коробьина, данной спустя два месяца после Майского переворота, «исчезли в мгновенье ока Обреновичи, воцарился быстро и по всем правилам конституции Карагеогриевич, но сербы остались все теми же. Одна ночь, хотя бы и столь значительная, не смогла их переродить. Уснули на время страсти, встрепенулись некоторые чистые надежды и патриотические благие порывы. Однако для осуществления последних требуется время, … тогда как для пробуждения природных инстинктов, зависти и ревности, оказался вполне достаточным и протекший двухмесячный срок»{281}. А Б.Н. Евреинов чуть позже дополнил коллегу: «Партийная борьба делается все непримиримее и несдержаннее, переходя все границы такта и приличия. Она охватывает все слои общества, прежде к ней непричастные, и возрастающие под ее пагубным влиянием поколения, неизбежно будут все более и более усиливать и обострять ее до тех пор, пока не настанет тот, могущий оказаться спасительным, кризис»{282}, или же, говоря иначе, «встряска, которая заставила бы здешних политических деятелей отказаться от преследования своих личных и партийных, корыстолюбивых и властолюбивых целей и обратиться к единодушной деятельности в пользу своего отечества»{283}[4].

Словно в воду глядел: Боснийский кризис 1908 г. консолидировал сербскую элиту, что и проявилось столь успешно во время Балканских войн. «Сербы за свое возрождение должны быть благодарны Австрии, графу Эренталю», — констатировал И.П. Табурно{284}. И он же далее о войне: «Дисциплина образцовая. Селяне, начальники департаментов, судьи, адвокаты, инженеры, прислуга, рабочие одинаково и пунктуально исполняют приказания старших — беспрекословно и даже охотно, как бы тяжело не было. Безропотно переносят всякие лишения. Куда исчезла критика мирного времени? Как будто ее и не было…»{285}. Но стоило наступить миру, как былые политические язвы вновь обнажились{286}. По-военному прямолинейный генерал Панта Драшкич назвал вещи своими именами: «Лишь только для нас, сербов, проходит опасность, мы тотчас перегрызаемся между собой»{287}[5]. Это одна из констант сербской «политики», весьма характерная и для периода 1903–1914 гг., — якобы «золотого века сербской демократии и парламентаризма»{288}, что (как не раз отмечалось) является явной натяжкой{289} — «современной мистификацией того времени», или же «самым устойчивым историческим мифом»{290}.

Сей тезис о «золотом веке» проистекает из слишком буквального следования чисто институциональному подходу, который (кроме формальной фиксации наличия в Сербии тех или иных институтов) мало что объясняет по сути. Неоднократно упоминалось, что, при относительно корректном соблюдении парламентской формы в указанный период, политическое содержание институтов парламентаризма и их функционирование заметно отступали от базовых принципов (да и самой природы) классического парламентарного государства{291}. Причина очевидна: и в эпоху «золотого века» сербский социум сохранял аграрно-патриархальный характер — с почти 90-процентным крестьянским населением; в нем практически отсутствовал средний класс, главный людской ресурс любого прогресса. И, следовательно, начало парламентской практики в Сербии предшествовало становлению в ней «гражданского общества», что шло вразрез с опытом Европы, где все происходило наоборот — там именно гражданин стоял в центре политики. А значит — «парламентская форма» и содержание расходились весьма ощутимо. Поэтому ясно, и здесь мы солидарны с учеными-политологами в том, что «один лишь институциональный анализ не способен объяснить, почему одинаковые по форме институты государственной власти в различных странах порой действуют совершенно по-разному»{292}. И, соответственно, что уже данным давно сформулировал Л.Д. Троцкий, записавший в 1912–1913 гг. на основе увиденного: «Парламентаризм и демократия имеют в Сербии крайне примитивный характер»{293}. И еще, он же, — «На странах Ближнего Востока можно во всех областях жизни проследить, как готовые европейские формы, идеи, иногда только имена заимствуются для того, чтобы дать выражение потребностям более отсталой эпохи. Политический и идейный маскарад есть удел всех запоздалых народов»{294}. Как видим, за вербально-европейским «фасадом» в мышлении сербских политиков часто скрывались традиционные навыки и подходы.

Их происхождение не