Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

– Почему только одним евреям? Уж если равноправия… – так всем! Какая такая привилегия евреям?..

И в резолюции, кажется, было постановлено, что – «всем»…

Ну, Бог с ней – с политикой. И как-то зло сердце сжимается, и брови сводит нехорошо, и дух захватывает в груди, когда читаешь эту «прелесть»… Лучше – о другом…

От Юдиных всё нет ничего – никаких известий о портфеле. Неужели он потерялся? Ой, ой… Нет, лучше и об этом не писать…

А – вот о чем. Вчера (15 февраля) утром был у нас Юлий Глазырин. Приходил проведать сестрицу, а вернее – поговорить с Николаем Васильевичем (дядей). И брат, и сестра, и мамаша к нему питают большую симпатию. И до чего хорошо Юлий разговаривает с дядькой! Мне так нравится!.. Вообще – он комичный. Не передать всего юмора его речи, всего комизма этого сочетания слов с мимикой и тоном… Надо быть большим художником и ловко владеть пером, чтобы это воспроизвести. А хочется попробовать…

Люблю писать, только редко пишу, так как уж очень досадно бывает, когда не выходит-то ничего… Вообще – лица у меня не выходят. Сегодня рисовала Рубинштейна – с картины Репина. Углем. Так стирала раз до десятка, а нарисовала, наконец, так, что вышло похоже на Ивана Васильевича Аксакова. Рубинштейн и Аксаков… Что общего?..

Но, право же, до слез обидно и досадно, что и когда не выходит… И сегодня уж не один раз швыряла тряпку и угли. Но сделаю же я его (портрет) еще раз! Теперь уж – красками…

Всего досаднее, что не выходит именно то, что мне больше всего хочется нарисовать, – лицо. Ах, какая досада! Ведь вот Зине же (сестре) удается, и еще как! Подчас я ей завидую, право. Хоть и считаю это нехорошим. Но таков уж мой удел – делать всё, что я признаю худым. И не делать ничего положительно хорошего. М-м-м… как гадко… Хоть бы что-нибудь…

Я читала сегодня о (Государственной) Думе. Как они все сошлись во мнении о Правительстве! Все – за исключением очень немногих…

Мы как-то говорили с папой о том, что не может так идти дальше, что не должно так быть. И ведь теперь никто не заступится за существующее положение вещей и настоящую позицию власти – разве только «начальница» (Ю. В. Попетова) да Спасская в придачу…

Странно: судя по нашим девочкам, теперь гимназистки восьмого класса нимало не думают о том, что теперь на Руси делается. Не знаю, как бы я отнеслась ко всему в семнадцать лет, но я помню 1905 год. Я была тогда во втором классе, мне было лет тринадцать. Конечно, нас-то любопытство страшное одолевало, и мы бегали (в гимназии) слушать у дверей зала и классов, где сидели восьмые (классы). Слушали – и ничего не понимали. А тоже были возбуждены и с каким-то особенным чувством смотрели на старших, на их стриженые головы (сколько я помню, две были острижены), на красные ленты – в косах и галстуках.

Но восьмиклассницы с одушевлением и горячим убеждением в том, что они что-то важное и нужное делают, устраивали митинги в зале, пели в классах что-то, чего в гимназии петь не полагалось… Я ничего почти не понимала в этом. Видела только какое-то волнение, видела потом (знаменитого 22 октября)219 кровь на снегу в пустынной уже улице и вдали – толпу народа… Это мы шли на именины к девочке-однолетке. Не знаю, в этот ли день я простудилась или раньше где, но на следующий день лежала в постели и ждала – нетерпеливо и волнуясь, – когда же, наконец, придет тетя из гимназии и как она оттуда выберется… Если память мне не изменяет, именно в этот день гимназистки скакали через забор из гимназического сада в Ермолинский220 (там жила Валя Гузаревич и еще кто-то из девочек) и наш двор…

Но я уж очень отвлеклась. Я только хотела сказать, что тогда гимназистки интересовались общественными течениями, тем, что делалось вне гимназии и жизни семьи. А теперь они – насколько я вижу – думают только о том, что вот такая-то (учительница) «на пробном (уроке) тыкала в учениц пальцем», а эта «только и делает, что бегает за актерами». Конечно, всё это близко их сердцу, всё это – злоба гимназического дня. И мы говорили о том же в свое время, но, например, Юбилей освобождения крестьян221 занимал нас не только тем, до которого часа позволят танцевать на вечере…

Вот – расфилософствовался человек, у которого для философии и толку-то еще недостает. Кончи, человек Божий!..

А все-таки я с политической экономией – в объеме нашего курса – охотно бы познакомилась…

Ну, фактические данные: у Зойки оказался – ко всем прочим (противоречиво определенным Аксаковым и Грекс222 «болестям») – пренеприятный (по своим последствиям для окружающих) приклад-дифтерит. Вчера (25 февраля) отвезли ее в больницу, а сегодня прокуривали комнату…

И – где тонко, там и рвется! Я сломала термометр. Последнее было моей вечерней болезнью…

А днем получила письмо от Юдиных. Пишут трое. Ну – теперь не скоро дождутся от меня. Больше ничего писать не хочется…

Кашель надоел мне сегодня утром.

Тетя принесла мне «Бадмаевскую прелесть»223 – хину напоминает. Я выпила…

Приходит папа. Как всегда, я спрашиваю:

– Что новенького?

И вместо обычного:

– Да ничего, – слышу:

– У нас переворот.

– Как?! Когда? – я раскрыла рот и вытаращила глаза.

– Так на днях. Временное правительство. Во главе Родзянко224. Вчера губернатор (Н. А. Руднев)225 получил телеграмму: «Я во главе Временного правительства. Вы остаетесь на местах. Подчинены мне. Родзянко». Военным министром назначен Поливанов, иностранных дел – Сазонов.

– Аплодисменты! – сказала я, аплодируя ногами, так как под левой рукой у меня был термометр и лежала я на животе…

Ну и не захотела лежать сегодня – так, как того требует доктор Спасский226, который был на днях и нашел уже процесс в левом легком…

Папа походил, походил по коридору, зале и в столовую, идет оттуда и говорит:

– А чисто сделано…

– Да, – перебиваю я, – только что Думу распустили и…

– И одним Петроградом ограничилось, здесь и пулеметы остались ни при чем.

Да, здесь только остается рот раскрыть от удивления – как я.

А тетя Аничка добавила:

– Что-то теперь, а?.. Ведь уж всё рухнуло… Всё, на что надеялись немцы, пропало…

И верно. Ведь тут – Родзянко. Ах, теперь как война подвинется вперед! Цензуры не будет – ни «беломорской», ни «протопоповской». И русские будут – а не немцы – везде…

И ведь верно, что «чем хуже – тем лучше». Если бы не теснили так Думу, так всё пришлось бы немцев терпеть. И Бог знает, сколько бы еще протянулось. И сверху бы всё время уверяли, что доведут войну «до победоносного конца», и в то же время в Министерстве (Правительстве) главенствовали бы купленные немцами и уже компрометированные Протопоповы, а письма Милюковых запрещались бы цензурой, и Керенские227 бы отдавались под суд…

Слава Богу – конец этому! Что бы ни было – хуже не будет…

А теперь – почитать газету… Я все-таки сегодня лежу. Но – одетая и почти сидя на диване…

Вечером.

Читали телеграммы Временного исполнительного комитета. От его воззваний у меня осталось впечатление чего-то основательного, веского и решительного. Чувствуется, что всё это теперь решено и будет проведено – во что бы то ни стало. Из телеграммы Государю можно заключить, что он (Государь) останется во главе страны – только, очевидно, номинально. Это хорошо. В России должен быть Царь. Но немецкая партия обязательно должна быть парализована…

Ну, совсем напрасно я так думала… Милюков раньше, чем следует, говорил об отречении Государя – представителям иностранных держав. И даже некрасиво обозвал его – и резко. Это уж совсем нехорошо – не деликатно, не тактично. Это подрывает доверие. Не делает им чести. Они должны быть справедливы. Надо быть справедливым и очень наблюдать за собой, когда стоишь на виду страны. И нужно быть благородным. А неблагородно – пользоваться своей силой и безнаказанностью над беззащитным и побежденным. Совсем это нехорошо…

Мне его (Государя) так жалко! Он отрекся. Конечно, это все-таки – вынужденное решение. Но я не думаю, чтобы ему уж так отчаянно тяжело было это отречение. Нелегко, конечно, нелегко: разве делают эти вещи с легким сердцем? Но какая обуза с него спала! Особенно если это правда, что он отказывался от Престола при отце. Бедный, милый!.. Это так тяжело – сознавать свою бесхарактерность! Так досадно и больно видеть собственное безволие, чувствовать, что вот чье влияние тяготеет на тебе – и не иметь силы все-таки его сбросить!..

А вот девочкам228 – гораздо труднее. На них тяжести такой не лежало, они привыкли к всеобщему вниманию – хотя, собственно, и это тяжело, но у них уж образовалась привычка к комфорту, к первенствованию, к поклонению. Им лишиться всего – гораздо труднее. Ведь они не испытывали мучений совести, не устали от непосильной тяжести, и им не хочется отдохнуть…