Валентина Мухина-Петринская - Утро - Ветер - Дороги

- Что это? - буркнул он.

- Фотографии Александры Скомороховой, магнитофонные записи ее голоса и немой самодельный фильм. С чего начнем?

- Магнитофон. И поживее.

Тесную комнату заполнил низкий, выразительный, чуть хрипловатый голос Шуры:

Ты не стой, не стой

На горе крутой.

Тебя ветер бьет,

Тебя дождь сечет...

Попов медленно снял очки и закрыл рукою глаза. О, хоть бы он заинтересовался! Хоть бы понял, что судьба столкнула его с настоящим талантом.

Попов внимательно прослушал пленку, потом протянул руку. Догадавшись, я мгновенно сунула ему фотографии.

Он с интересом их рассмотрел. Угрюмость его как ветром сдуло.

- Где твой фильм, пошли! - поднялся он.

Минут через пять мы уже сидели в небольшом просмотровом зале. Лохматый юноша в свитере, чертыхаясь, прилаживал пленки. Я торопливо объясняла:

- Борис Викентьевич, фильм ведь совсем самодельный. Снимал сельский учитель, физик, а сценарий должна была придумать я... И репетировала с ней я... Учитель не оператор, я не режиссер... Шура... не виновата... Если бы в умелых руках...

- Неужели я не понимаю? - удивился он и приказал мне сидеть спокойно и молчать.

Я волновалась все больше. Дело в том, что я ведь не видела этого фильма. Ни у кого из моих знакомых не было кинопроектора. Поэтому я вся замерла, когда фильм, начался, Шли кадры, отснятые еще при мне. Попов наклонился вперед, облокотившись на спинку моего стула, А у меня от волнения туман какой-то пошел перед глазами, и я уже ничего не различала. Успокоилась я лишь к концу, и единственное, что хорошо разглядела, кто сцену на холме. Шура сыграла ее иначе, чем мы с ней репетировали, и лучше. Ото была уже не одна конкретная женщина, потерявшая мужа, сна поднялась выше и выразила горе сотен, тысяч женщин, и это было - искусство.

Последние кадры крупным планом...

Механик включил свет.

- Иди пока, не мешай,- сказал ему Попов нетерпеливо и обернулся ко мне.

- Рассказывайте о ней все, что знаете, по порядку.

Я рассказала все с самого начала, всю-то ее жизнь. О Рождественском и сосновых лесах вокруг, о том, как Шура осиротела в пятнадцать лет и пошла работать в колхоз, чтоб вывести братьев в люди. И как ее "обсмеяли" на экзаменах в театральный. И про ее безотказность в работе, и как сплетничают о ней бабы, и что голос уже стал не тот, и о приступах тоски. И сколько у нее книг, больше всего про театр. И даже то, что мой отец любит ее, рассказала я.

А слушать Попов умел: слушал сочувственно и сердечно.

- Пойдешь ко мне работать ассистентом? - спросил он вполне серьезно.

- При чем здесь я? Что мы будем делать со Скомороховой?

- Александру Прокофьевну будем срочно вызывать. Работать с ней придется до чертиков в глазах. Но она стоит того, чтоб режиссер доработался даже до инфаркта. Не понимаю, откуда в ней эта необычность и точность жеста... Неотразимо обаятельное существо.

Глава пятнадцатая

РАДОСТЬ АЛЕКСАНДРЫ СКОМОРОХОВОИ

Дней через пять вечером кто-то нетерпеливо позвонил у дверей. Я занималась (удивительно, как все быстро забывается, чего доброго, провалишься на экзаменах в университет), отпирать пошел отец.

Невнятное восклицание папы, и все затихло... Отбросив учебник, я выглянула в переднюю. Ну, конечно, долгий поцелуй крупным планом. Ох!

Я тихонечко отошла и спряталась на кухне. Пусть их целуются. Почему-то не очень радостно смотреть, как твой собственный отец целует чужую женщину, не твою маму. Хоть мама эта и ушла сама к какому-то паршивому Моржу. Черт знает что такое! Тете Ала и в голову бы не пришло самой разрушить свою семью. Она ради семьи пожертвовала бы жизнью, как и дядя Александр. Есть же такие семьи. Даже завидно.

Я поставила на плитку чайник и заглянула в холодильник - припасов, как на Маланьину свадьбу. Папа явно готовился к приему гостьи. Даже шампанское не забыл. Ну что ж, ведь это я привела Шуру в Москву...

Надо заварить свежего чаю.

- Владя!

В дверях стояла Шура в новом кримпленовом платье и модных туфлях. А как преобразилось ее лицо!

Так вот как выглядит счастливый человек! Что радость-то делает... Шура вся искрилась, сияла, опьяненная удачей, надеждами, любовью, мечтами, которые (чур, не сглазить!) начали сбываться.

- Владя! Я сказала, что поклонюсь в ножки за твою доброту. И поклонюсь...

Прежде чем я успела опомниться, Шура отвесила мне земной поклон.

- Ну и балда! - сказала я, села на пол и разревелась. Потому что видеть счастье, которому ты помог проявиться, это еще большее счастье. Я так была рада за Шуру!

- Будет вам,- сказал папа,- лучше присядем к столу. Мы вытерли слезы, засмеялись и стали таскать на стол все,

что было в доме. А папа открыл шампанское.

Он предложил тост за Шуру, за ее удачу и успехи, Шура - за меня, а я за Попова: большой режиссер и великой доброты человек.

- А теперь рассказывай, как тебя принял Попов, или я лопну от любопытства,- взмолилась я.

Шура стала выкладывать свои новости по порядку. Для начала она показала нам телеграмму, которую ей вручили в правлении колхоза без всякой подготовки... (Как у нее сердце не разорвалось?!)

Вот текст этой "исторической" телеграммы: "Немедленно выезжайте Москву для съемок главной роли фильма "Скоморохи" тчк Гостинице "Минск" вам забронирован номер с 21 марта тчк Захватите документы для оформления. Не вздумайте подстричь волосы. Режиссер Мосфильма Борис Попов".

Эту поразительную телеграмму читали и перечитывали все Шурины односельчане.

Уезжала она в воскресенье, и провожать ее явилось чуть ли не все село. Шутка ли сказать: Шурку-то Скоморохову в Москву забирают, оказывается, и вправду талант. Получился праздник вроде проводов в армию.

Все пришли принаряженные, припомаженные, мужчины чисто выбритые, в праздничных пальто.

Почему-то каждый счел своим долгом принести Шуре гостинец на дорогу. Случай был беспрецедентным, и никто не знал, как при этом полагается себя вести.

Шура - похорошевшая, повеселевшая, торжествующая, словно хмельная,тоже разряженная. Бабушка Федосья с завистью смотрит на Шуру: "Сама Москва приглашает!" А ее, Федосью, так и прожила век, не заметили, не приветили.

У бабушки Федосьи пропал голос, когда ей перевалило за девяносто лет, сейчас уже давно "боле ста". Теперь она не считает годы. Голова стала слаба на счет. Живет Федосья Ивановна у своих праправнуков - промежуточное звено вымерло, не легкие годы прошли над Рождественским.

- Уж ты не ударь в грязь лицом! - просит Федосья Ивановна и, с неожиданной гибкостью, кланяется Шуре в пояс...

Приехала Шура в Москву вечером. Устроившись в гостинице, походила по улице Горького, побывала на Красной площади и вернулась в номер.

- А почему не пришла сразу к нам, не позвонила даже? - обидчиво спросила я.

- Боялась.

- Чего?

- Всего. Что сорвется. Не понравлюсь вдруг режиссеру. Или нашел за это время более подходящую артистку. А я что... Морока ему одна со мной, пока выучит!

Первые слова Попова были:

- Это хорошо, что вы не остриглись. Распустите волосы. Шура деловито расплела косы. Волосы у нее густые-прегустые, русые и как шелк.

- Документы не забыли?

- Как можно...

- Отлично.

Затем он повел ее оформляться. Шура хотела заколоть волосы, но Попов не велел, и она ходила по Мосфильму как русалка, что ее с непривычки несколько смущало.

Шура замолчала. Перед ней стыл чай, она сидела, чуть подавшись вперед, подперев разрумянившуюся щеку, и смотрела, смотрела на отца, словно насмотреться не могла. Глаза ее так и сияли счастьем. Отец тоже забыл обо всем на свете. На Шуру он смотрел, только Шуру видел.

Да, они любили друг друга.

Я сидела не шевелясь, опустив глаза, пусть их насмотрятся.

Первым опомнился отец и быстро взглянул на меня. И чего он всегда боится? Боится огорчить, боится расстроить, боится обидеть. Это ведь счастье для него, что мама сама ушла к Моржу. Отец-то бы сроду не ушел от нее, даже к Шуре. Странный человек.

Теперь, когда я сама полюбила, я многое стала понимать. Почему-то мне жалко отца и страшно за его счастье. Все дело в том, что лучшие из поколения отца умели нести на своих плечах неимоверные трудности - военные, экономические, государственные, не могли они одного - бороться за свое личное счастье. О себе - в последнюю очередь, даже если это твоя единственная любовь.

Передо мной в какие-то доли секунды промелькнула вся жизнь отца...

Неустроенное детство. Родители его были мостостроителями. Отец кессонщик, мать - бетонщица, арматурщица, электросварщица. Тяжелая мужская работа на морозе и ветру. Они вынесли на своих плечах трудности больших строек, нечеловеческое напряжение, трехсуточные авралы, общие семейные бараки: гвалт, брань, храп, плач ребятишек.

Маленький Сережа и его братишка Саша почти не видели родителей: то они на работе (всегда торопились сдать железнодорожный мост досрочно), то спят, выбившись из сил.