Николай Капченко - Политическая биография Сталина. Том 2

Знакомство с текстами его бесед с иностранными представителями — будь то журналисты или государственные деятели — наглядно убеждает в том, что на стезю дипломатии он вступил не новичком, а тем более не учеником или подмастерьем. Его высказывания и оценки отличались четкостью и ясностью в изложении позиции нашей страны по самым различным вопросам, глубиной анализа и умением ухватить и сразу оттенить существо проблемы, о которой шла речь. По сравнению с другими представителями нашей страны, выступавшими на дипломатическом поприще, у вождя было неоспоримое преимущество — он обладал всей полнотой власти и не нуждался в том, чтобы запрашивать какие-либо инструкции и указания относительно рассматриваемых проблем. Со своей стороны, такая свобода действий не только расширяла поле для дипломатического маневра, но и одновременно налагала на него неизбежную обязанность досконально владеть материалом. Поэтому к каждой такой встрече и беседе он тщательно готовился и, читая записи его бесед, невольно приходишь к выводу, что любой вопрос не был для него неожиданностью. К тому же, он обладал в совершенстве умением вникать в суть проблемы, отметая в сторону мелкие и несущественные детали и нюансы.

В этой связи представляет интерес его беседа с корреспондентом газеты «Нью-Йорк Таймс», состоявшаяся вскоре после признания Вашингтоном Советского Союза в 1933 году.

Само это запоздалое признание наталкивает на некоторые мысли. Ведь если окинуть ретроспективным взглядом многие десятилетия прошлого века, то с удивлением приходиться констатировать, что Соединенные Штаты Америки не признавали Советский Союз более 15 лет. Китайскую Народную Республику они не признавали более 20 лет. Неужели это какая-то досадная случайность или же проявление некоей закономерности? Ведь закрывать глаза на существование самой крупной по территории страны — СССР, а затем и самой многочисленной по населению страны мира — Китая, и делать это на протяжении целых десятков лет — разве это не политическая близорукость или же нечто более серьезное? Ведь дипломатическое признание — это не политический брак по любви или по расчету, а констатация существующей реальности. Согласно международному праву, тот факт, что данная власть осуществляет эффективный контроль над территорией и населением своей страны уже служит достаточным основанием для признания. В Вашингтоне же, как показал исторический опыт, на это смотрят совсем по-другому, ставя во главу угла свои собственные, зачастую явно устаревшие понятия и принципы. Но в конце концов США рано или поздно вынуждены были считаться с фактами реальной жизни.

Сталин, касаясь данной проблемы, не стал высказывать какие-то упреки и предаваться бесполезным сетованиям на счет манеры Вашингтона смотреть на мир через призму американского высокомерия и американской ограниченности, соединенных в одно целое. Напротив, он спокойно заметил: «Если речь идёт об отношениях между САСШ и СССР, то, конечно, я доволен возобновлением отношений, как актом громадного значения: политически — потому что это подымает шансы сохранения мира; экономически — потому что это отсекает привходящие элементы и даёт возможность нашим странам обсудить интересующие их вопросы на деловой почве; наконец, это открывает дорогу для взаимной кооперации»[1039].

Однако он не удержался все-таки от того, чтобы в легком саркастическом свете оценить политику Вашингтона в данном вопросе. При этом он воздал должное своему будущему партнеру по сотрудничеству в войне Ф. Рузвельту. «Рузвельт, по всем данным, решительный и мужественный политик Есть такая философская система — солипсизм, — заключающаяся в том, что человек не верит в существование внешнего мира и верит только в своё я. Долгое время казалось, что американское правительство придерживалось такой системы и не верит в существование СССР. Но Рузвельт, очевидно, не сторонник этой странной теории. Он реалист и знает, что действительность является такой, какой он её видит»[1040].

Видеть действительность такой, какой она проявляется в реальной жизни, — этот постулат стал и фундаментом, на котором произошла переоценка приоритетных задач советской внешней политики в 30-е годы. Инициатором перестановки акцентов во всей внешнеполитической стратегии Советского Союза стал Сталин. Каждый прошедший год и каждый месяц все больше обнажали главную тенденцию развития международных отношений той поры — стремительное возрастание опасности новой мировой войны. Причем в Москве полностью отдавали себе отчет в том, что эта опасность не только не минует Советский Союз, но, больше того — она коснется его самым прямым и непосредственным образом. Из этой аксиомы исходил Сталин, определяя стратегию и тактику советской внешней политики в тот период.

В декабре 1933 г. ЦК ВКП (б) принял историческое постановление о развертывании борьбы за создание эффективной системы коллективной безопасности, фундаментальной основой которой был принцип неделимости мира и необходимости его коллективной защиты. Это постановление, принятое по инициативе Сталина, отражало коренной сдвиг во всей советской внешнеполитической стратегии[1041]. В Москве исходили из вполне разумной предпосылки, что заинтересованность в поддержании мира касается ведущих западных держав, равно как и Советского Союза, что позволяло надеяться на хорошие перспективы укрепления мира и стабильности на Европейском континенте.

То, что Сталин склонился к выдвижению идеи коллективной безопасности в качестве магистрального направления советской внешней политики неоспоримо свидетельствовало о его реалистическом подходе к анализу сложившейся ситуации. К тому, что сугубо классовый, революционный взгляд на оценку общего международного положения, учитывая его конкретно-исторические особенности, должен быть если не заменен, то существенно дополнен геополитическими соображениями, которые переводят внешнюю политику страны во многом в иные измерения. Ранее я уже касался вопроса о том, что подобная эволюция внешнеполитической концепции Сталина сложилась не сразу, а явилась результатом довольно долгой эволюции. В немалой степени эта эволюция обуславливалась внутренними факторами, и прежде всего процессом неуклонного экономического роста страны, укрепления ее оборонной мощи, в целом успехами в строительстве нового общества. В такой обстановке советское государство не могло находиться на обочине фундаментальных процессов, происходивших в мире. Роль своеобразного изгоя в мировой политике уже по всем параметрам противоречила коренным национально-государственным интересам страны. К тому же, активизация советской внешней политики способствовала росту международного авторитета страны. И это объяснялось прежде всего тем, что конкретные внешнеполитические акции и инициативы Москвы явно теряли пропагандистский характер и все больше обретали черты реализма и учета интересов контрагентов. Конечно, и в предыдущие годы Москва неизменно отрицала пропагандистскую направленность своих шагов в плане международной политики, однако именно теперь эти словесные заявления начали подкрепляться реальными действиями.

Руководствуясь постановлением ЦК партии, народный комиссариат иностранных дел разработал развернутый план создания системы коллективной безопасности в Европе. 19 декабря 1933 г. этот план получил одобрение со стороны вождя, зафиксированное в решении Политбюро. Он предусматривал, в частности, практическую реализацию следующих мероприятий (перечислю наиболее существенные из них):

1) СССР согласен на известных условиях вступить в Лигу Наций.(Одним из условий было включение нашей страны в Совет Лиги Наций);

2) СССР не возражает против того, чтобы в рамках Лиги Наций заключить региональное соглашение о взаимной защите от агрессии со стороны Германии;

3) СССР согласен на участие в этом соглашении Бельгии, Франции, Чехословакии, Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии или некоторых из этих стран, но с обязательным участием Франции и Польши…[1042]

Данные предложения касались Европейского континента, причем центральным и наиболее важным был пункт, касающийся Германии. Вынося вопрос о создании системы коллективной безопасности, Москва без всяких обиняков указала и главную силу, откуда исходила тогда угроза войны — гитлеровскую Германию. Следует сказать, что параллельно Советский Союз в ноябре 1933 года в предложении правительству США сформулировал идею заключения регионального тихоокеанского пакта с участием Японии, США, СССР, Китая и других государств[1043].

Принципиальное значение этих советских инициатив состояло прежде всего в том, что они были нацелены на замену разваливавшихся устоев версальско-вашингтонской системы эффективной системой коллективной безопасности, которая бы в равной мере учитывала интересы всех государств и интересы мира и международной стабильности в целом.