История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Квинтилий Плавтиан, сенатор, знатный по происхождению, почтенный возрастом, удалившийся в деревню, где жил без честолюбия и вдали от дел, тем не менее не избег несправедливых подозрений Севера: его, вероятно, обвинили в стремлении к власти и приговорили к смерти; кажется, он принял приговор довольно хладнокровно, ибо велел принести ткани и полотна, приготовленные им задолго до того для погребения, и, найдя их истлевшими, сказал: «Что же! Значит, мы слишком медлили?» Однако он глубоко чувствовал несправедливость своей участи; и его несчастье, весьма сходное с участью Сервиана при Адриане, внушило ему подобное же пожелание: он молил богов, чтобы Север жаждал смерти, но не мог ее обрести. По словам одного историка, это проклятие сбылось.
Катастрофа Апрониана и Бебия Марцеллина еще страннее и почти невероятна, если бы факт не был засвидетельствован Дионом, который передает то, что видел. Апрониан, будучи проконсулом Азии, был обвинен в оскорблении величества на основании сна, который когда-то видела его кормилица и который сулил власть тому, кого она вскормила. Добавляли, что вследствие этого сна он советовался с гадателями и совершал магические жертвоприношения. Его осудили заочно, не выслушав оправданий. Но это еще не все.
Когда донесения были представлены сенату, выяснилось, что один свидетель, допрошенный об этом преступном сне, на вопрос, кто рассказывал о нем и кто слышал такие речи, ответил, что присутствовал один лысый сенатор. Ничто лучше не показывает, до какой крайности дошла тогда тирания, чем смятение, в которое поверг сенат этот протокол. Поскольку имя сенатора не было названо, «мы все затрепетали, – говорит Дион, – не только те из нас, кто был лыс, но и те, у кого волосы были редки, и даже те, у кого их было много; я признаюсь, – добавляет он, – что провел рукой по голове, чтобы убедиться, что она покрыта волосами; и то же самое сделали многие другие». Последующая деталь сузила круг подозреваемых: было отмечено, что этот лысый сенатор тогда носил тогу с пурпурной каймой. Все взгляды устремились на Бебия Марцеллина, который был очень лыс и занимал должность курульного эдила в указанное время. Марцеллин встал и сказал: «Если свидетель видел меня, он, конечно, узнает». Свидетеля ввели, и он долго водил глазами по лицам, ни на ком не останавливаясь. Наконец, один из присутствующих злонамеренно указал на Марцеллина, и свидетель сказал, что узнает его. Тотчас, без дальнейшего разбирательства или формальностей, Марцеллина схватили, повели на казнь на площадь, где он встретил своих четверых детей; обнимая их, он скорбел об их участи – жить в столь бедственные времена. Затем его казнили, отрубив голову, даже не уведомив Севера о приговоре.
Не знаю, найдется ли в правление Домициана или Нерона факт более чудовищный; и подобные примеры должны научить нас ценить счастье жить при упорядоченном правлении и под защитой законов.
Сенатор, ставший причиной смерти своего коллеги, не остался безнаказанным. Его звали Поллений Себенн, и он был человеком злобного нрава, с язвительным языком, ревностным и искусным в служении друзьям, но еще более пылким в мщении тем, кого ненавидел. В своих колких насмешках он не щадил даже императора. Когда Север объявил себя сыном Марка Аврелия, Себенн сказал ему: «Я поздравляю тебя, Цезарь, с тем, что ты нашел своего отца», – тем самым упрекнув его в темноте происхождения. Однако не это погубило его: назначенный управлять Нориком, он совершил там множество несправедливостей и насилий, за которые был обвинен в сенате народами, им угнетенными. Униженный и подобострастный там, где прежде был дерзок и наглый, он простирался ниц, умолял, проливал слезы. И все же он избежал бы смерти, не будь у него влиятельного дяди: жизнь ему сохранили, но покрыли позором.
Дион [Кассий], которого я здесь шаг за шагом следую, счел нужным довольно подробно рассказать о приключениях знаменитого разбойника по имени Булла Феликс, который во главе шестисот воров два года разорял всю Италию под самым носом у императоров, насмехаясь над множеством войск, находившихся при их особе. Он обладал невероятной дерзостью и хитростью, так что его видели, но не замечали, а когда ловили – упускали.
У него были осведомители, которые точно сообщали ему обо всех, кто выезжал из Рима или прибывал в Бриндизи: он знал, кто они, в каком числе едут, что везут с собой. Он поджидал их в теснинах и, останавливая на пути, если это были богатые люди, отбирал часть их денег и имущества, а затем отпускал продолжать путь. Если же попадались ремесленники, чьи услуги могли ему пригодиться, он удерживал их на время, заставлял работать, а потом отпускал, выплатив жалованье.
Он проделывал совершенно необыкновенные трюки. Двое его товарищей были схвачены и приговорены к растерзанию зверями. Тогда он явился к тюремному надзирателю, представившись первым магистратом соседнего города, и сказал, что, желая устроить зрелище для своих сограждан, нуждается в двух негодяях для боя со зверями. Этой уловкой он вырвал двух воров из рук доверчивого надзирателя.
Узнав, что за ним послан центурион с солдатами, он явился к нему переодетым и под чужим именем. После долгих ругательств в адрес Буллы он предложил выдать главаря бандитов, если офицер последует за ним. Центурион, поверив обещанию, позволил завести себя в глухой овраг, где внезапно оказался окружен вооруженными людьми. Тогда Булла, взойдя на нечто вроде трибунала, как подобает власть имущему, велел привести центуриона, приказал обрить ему голову и, отпуская, сказал: «Передай тем, кто тебя послал, что если они хотят уменьшить число моих людей, пусть лучше кормят своих рабов». Действительно, его шайка состояла главным образом из рабов, бежавших от нищеты и жестокого обращения господ.
В конце концов его постигла участь, неизбежная для подобных злодеев. Север, не терпевший наглости разбойника, перед которым трепетало столько врагов империи, отправил за ним трибуна преторианской когорты с отрядом конницы, пригрозив своим гневом, если тот не доставит Буллу живым. Распутство выдало искомого: предводитель разбойников содержал замужнюю женщину, которую трибун под обещание безнаказанности уговорил помочь схватить свою жертву. Буллу взяли спящим в пещере и доставили в Рим. Папиниан, тогдашний префект претория, допросил его и спросил, почему он избрал позорное ремесло разбойника. «А вы, – ответил дерзкий преступник, – почему стали префектом претория?» Его отдали на растерзание зверям, и со смертью его шайка рассеялась, ибо вся ее сила заключалась в нем одном.
Во всем, что мы до сих пор рассказали о Севере, зло значительно преобладает над добром. Военная деятельность – едва ли не единственное, что заслуживает похвалы. Обман, алчность, жестокость заполняют всю остальную картину. И все же, не обладая качествами, способными внушить любовь, он имел несколько достойных уважения.
Он отлично разбирался в людях и с величайшей тщательностью выбирал тех, кого назначал на должности. Папиниан, которого он сделал префектом претория, – тому доказательство. При Севере деньги никогда не были путем к почестям. Он твердо управлял своим домом и не позволял вольноотпущенникам влиять на государственные дела. Он усердно, справедливо и разумно отправлял правосудие, ибо был достаточно сведущ в литературе, философии и юриспруденции. Он давал адвокатам все необходимое время для изложения доводов, а сенаторы, судившие вместе с ним, имели полную свободу высказывать мнение по совести и разумению.
Вот как распределялся его день в мирное время. Он вставал рано утром и, поработав некоторое время в кабинете, принимал министров, давая им аудиенцию на ходу и решая с ними государственные дела. Затем до полудня, если не было большого праздника, разбирал частные тяжбы. В полдень, пока позволяла подагра, садился на коня, а после этого упражнения принимал ванну и обильно обедал – один или с детьми. Затем ненадолго ложился отдохнуть. Проснувшись, сначала завершал дела, не решенные утром, а потом, свободный от забот, посвящал остаток дня ученым беседам с образованными людьми обоих народов [греками и римлянами]. Под вечер
