Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в. - Олег Александрович Никонов

эти маршруты было можно менее чем за день. Весной 1882 г. по инициативе генерал-лейтенанта Анненкова и председателя Нижегородского ярмарочного комитета Мошнина был созван совет промышленников и торговцев, участвующих в ярмарке. Совет постановил в помощь железнодорожному маршруту реорганизовать традиционные пути, а именно на перегоне от Кызыл Арвата до Мешхеда организовать станции с кормом для вьючных животных и с помещениями для отдыха и хранения товаров[353]. Инициативу коммерсантов поддержал МИД России. Одновременно дипломаты вышли с предложением к правительству закрыть закавказский беспошлинный транзит. По сообщению Зиновьева из Тегерана, англичане очень рассчитывали на сохранение транзита, что позволяло бы им использовать российские железные дороги для доставки товаров в Закаспийский край по пути Тифлис – Баку – Красноводск – Ашхабад. Зиновьев доносил, что по проверенным источникам английский консул в Астрабаде Ловетт рассчитывал именно на такой сценарий, и в виду этого вступил в сношения с английскими фабрикантами, которые выслали ему образцы своих товаров[354]. Запрет на закавказский транзит закрепил монопольное положение России на северо-иранских рынках. Кроме того, 24 сентября 1888 г. русское правительство определило новый курс – экономическое овладение Хорасаном, который был тесно связан с Закаспийским краем и Гератом и мог быть «промышленно зависим» от России[355]. В таких условиях британской дипломатии южно-иранские дороги были жизненно необходимы, но она не смогла преодолеть запретительной позиции российской миссии в Тегеране и ее влияния на центральный аппарат шаха.

Не случайно, что в декабре 1886 г. влиятельная газета «The Manchester courier» возложила всю ответственность за финансовые потери английских текстильщиков не только на самих производителей (их обвиняли в нежелании менять колониальный товар дурного качества на конкурентоспособный), но и на британских дипломатов. Особой критике подвергся посол сэр Эббот, не способный, по мнению газеты, отстаивать интересы в русском окружении.[356]

Эти обстоятельства, вместе с критикой, которой подверглись британские дипломаты в северных провинциях Ирана, вынудили «Foreign office» искать пути к сближению с Россией. Новый посланник при шахском дворе сэр Генри Друмонд Вольф весной 1888 г. после предварительных консультаций с премьер-министром Солсбери предложил российскому представителю Н. С. Шпееру заключить англо-русское соглашение о разделе сфер влияния в Иране.[357] «Россия и Англия, – говорил Вольф, – должны в силу этого соглашения сделаться безусловными хозяевами в Персии».[358] В качестве жеста «примирения» британский посол предлагал прийти к соглашению о железнодорожных линиях в Иране, которые бы окончательно связали юг страны с Великобританией, а север с Россией. Однако для российской позиции в Иране «власть бездорожья» гарантировала серьезные преимущества, позволяя использовать внутренние государственные ресурсы и близость их к границе, в то время как соперница была вынуждена полагаться только на морские связи. Поэтому Шпеер прикрывшись необходимостью консультаций с Петербургом, не сделал никаких шагов к продолжению обсуждения данного вопроса. С подачи британских дипломатов, выходящая в Константинополе на персидском языке газета «Ахтар» в 1888 г. разразилась серией статей, обвиняя Россию в желании «удержать Персию, имеющую взаимосвязи с народами Европы, в состоянии дремоты, чтобы улучшить свое положение».[359]

В какой-то степени столь осторожная позиция России объяснялась тем фактом, что подобное соглашение уже принималось в 40-х гг. XIX в., и как оказалось впоследствии, оно не гарантировало ни безопасности собственных позиций в Иране, ни отказ британских политиков от экспансии в Средней Азии, на которую имел виды петербургский двор.

Возможно, что на отношение российского МИД к британскому предложению повлияла сводка о военном состоянии британской армии в Индии, полученная российским посольством в Вене. Отчет военного атташе Австро-Венгрии в Бомбее был перехвачен в январе 1888 г. и спешно переправлен в МИД Н. К. Гирсу. В нем отмечалось, что численность английской армии в Индии не превышает 50 тыс. 315 человек, а не 70 тыс., как считалось ранее. При этом, воспитанному в «прусских» традициях, австрийскому офицеру было непонятно и неприемлемо содержание британских войск. Он писал: «Они живут по барски; окружены возможным комфортом; с 9 часов утра до 5 по полудни не появляются на солнце; во время периодических дождей перевозятся в горы; на походах пользуются телегами… Одним словом они не имеют ничего общего с солдатами в европейском смысле…». Атташе подчеркивал, что такая армия, которая скорее напоминает европейских ополченцев, вряд ли выдержит прямое столкновение с европейской армией[360]. Далее в докладе указывалось, что в современный момент среди мусульманских вассалов Великобритании в Индии, чьими войсками (90 тыс. солдат) и были завоеваны большие территории на полуострове, идет большая агитация в пользу России[361]. Автор считал, что первое же проигранное сражение на индийской почве будет иметь для англичан катастрофическое последствие – всеобщее антианглийское восстание. Автор был уверен, что видимые союзники Великобритании – князья Ассама, Хайдарабада, Кашмира и Раджпутаны не преминут воспользоваться таким поводом для установления самостоятельной власти, и тогда «английское владычество рухнет разом как карточный домик»[362].

Содержание полученного документа было обсуждено в присутствии императора. Александр III сделал пометку, которая стала руководством для поведения российских представительств за границей: «чрезвычайно интересно и назидательно для нас. Если все это по проверке окажется даже наполовину верно, то мы можем совершенно изменить наш тон в переговорах с Англией по Азиатским делам»[363].

В какой-то мере жесткая позиция империи в Тегеране себя оправдала. Отчаяние британского посла к весне 1890 г. было столь велико, что он предложил Шпееру щедрое вознаграждение и вполне обеспеченную будущность за счет британского правительства, при условии поддержки британских коммуникационных планов[364]. Именно в силу такой позиции – сохранение «status quo» русско-британских отношений, российская инициатива известных «патриотов» барона П. Л. Корфа, Н. А. Хомякова, за которыми скрывались капиталы Бориса Полякова и ряда московских фирм, не получила одобрения русской миссии. Все эти лица, горя желанием утвердить господство России в Персидском заливе вышли в 1890 г. с предложением организовать постройку железнодорожного пути через Энзели – Тегеран – Бушир[365]. Предприниматели, видя нежелание отечественных дипломатов протежировать данный проект, пошли на подкуп сановников шахского двора с целью ускорить получение данной концессии. Ирония в том, что Эммин ус Султан, которому перечислили 8 млн франков (около 320 тыс. ф. ст.) за нужное решение, за советом отправился не куда-нибудь, а к российскому Посланнику[366]. Совет, данный министру, был в духе государственной политики России – ничего не менять.

Подводя итог вышесказанному, можно констатировать, что благодаря дипломатическим, гуманитарным и коммерческим мероприятиям российского правительства и определенной политической изворотливости российских дипломатов, спустя почти два столетия, Российской империи удалось осуществить петровские мечты об установлении коммерческого и политического господства на прикаспийских территориях Северного Ирана, Средней Азии и превратить Каспийское море в надежную базу для проникновения России на рынки всего Среднего Востока.

§ 4. Инициативы российского правительства в персидском заливе

Укрепление политических и экономических позиций Российской империи в акватории Каспийского моря и налаживание связей с центрально-иранскими провинциями, поставили перед министерством иностранных дел Российской империи вопрос о дальнейшем продвижении на юг Ирана. Традиционно опорой российских инициатив во вновь включаемых в сферу интересов районах, выступали российские консульства, способные обеспечить исполнение статей Туркманчайского трактата, и защиту коммерческих интересов отечественных предпринимателей. После поражения в Крымской войне Российской империи пришлось сосредоточить все свое внимание на восстановлении своего авторитета в северных провинциях Ирана, поэтому вплоть до последней четверти XIX в. не предпринимались никакие шаги по расширению консульских представительств в других провинциях шахского государства.

Первым шагом по проникновению в районы, традиционно не являвшихся сферой русских интересов стало открытие консульства в Багдаде. В задачу новой структуры входило планомерное изучение региона, и создание условий для организации здесь сбыта отечественных тканей, керосина и сахара. В дальнейшем ассортимент экспортных товаров расширился, что позволило говорить о необходимости организации собственного финансово-кредитного учреждения для материальной поддержки отечественных производителей. Весьма любопытным является факт, зафиксированный в 1896 г. консулом В. Машковым. Переводы Русского Московского банка, обслуживающие иранско-иракские торговые связи составили 76 %, против 24 % Шахиншахского банка, что позволяет предположить наличие пусть небольших (всего 5 тыс. ф. ст.)[367], но вполне устойчивых оборотов русских товаров на месопотамском рынке. С 1898 г. российский керосин стал поступать в порты Персидского залива. За период 1898–1900 гг. ежегодно завозилось в среднем 44 214 ящиков с керосином[368]. К 1903 г. количество увеличилось до 80 тыс. ящиков. Примечательно, что почти весь русский керосин в Залив ввозил бомбейский купец хаджи Алляна Мемени. Ящики доставлялись через Лондон – Бомбей – Карачи