История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
В том же году он устроил игры и зрелища всех видов, сопровождавшиеся огромными раздачами денег. Три причины совпали для торжества этих празднеств. Север отмечал свои победы над народами Востока, свое возвращение в Рим и десятилетие своего правления. Он считал, что не может быть слишком щедрым в помпезности и великолепии для этих трех событий. Он раздал гражданам и преторианским солдатам по золотой монете на каждый год своего правления; общая сумма составила пятьдесят миллионов драхм, что равняется двадцати пяти миллионам наших ливров: чудовищная трата, которой он очень гордился, как превзошедшей в этом отношении великолепие всех его предшественников. Он говорил правду; но был ли это повод для прочной славы? Эти огромные раздачи, от которых каждый отдельный человек получал так мало выгоды и которые истощали государственную казну, разве соответствуют принципам мудрого правления? Корыстная политика Севера находила в этом свой расчет: он привязывал к себе и своей семье преданных людей.
На зрелищах, устроенных для народа, шестьдесят медведей, обученных борьбе, сражались друг с другом по сигналу, к которому их приучили. Посреди амфитеатра был устроен огромный бассейн в форме военного корабля, вмещавший четыреста диких животных. Корабль внезапно раскрылся, и из него вышли медведи, львы, пантеры, страусы, дикие ослы и быки, к которым добавили триста домашних животных; и все эти звери, числом семьсот, были убиты для удовольствия толпы, по сто в каждый из семи дней празднества. Дион отдельно упоминает слона и индийского монстра, которого древние называли «горокотта» и который, как говорили, был рожден от союза волка с собакой или тигра со львицей.
Замечательной особенностью этих игр [8], но весьма непристойной, было то, что женщины выходили на арену и сражались как гладиаторы. Эта вольность, пример которой, если и не был совсем новым, то во всяком случае никогда не был ни частым, ни одобряемым, стала источником насмешек и дерзостей против дам самого высокого положения, которые не имели к этому никакого отношения. Злоупотребление было осознано, и его исправили указом, запрещавшим женщинам участвовать в боях, столь неподобающих слабости и скромности их пола.
Весь этот год прошел в празднествах. Север надел тогу совершеннолетия на своего второго сына Гету Цезаря и женил старшего, Каракаллу, на дочери Плавтиана, своего префекта претория, наглого фаворита, чья блистательная карьера завершилась, как это обычно бывает, кровавой катастрофой. Здесь уместно рассказать его историю, начав с более ранних событий.
Начало этого человека, в руках которого впоследствии оказалась вся власть империи, было весьма незаметным. Он был африканцем, скромного происхождения, рожденным без состояния. В молодости он навлек на себя неприятности; за подстрекательство к мятежу и насилие он был приговорен к изгнанию Пертинаксом [9], тогда проконсулом Африки. Оказавшись в плачевном состоянии, он нашел спасение в дружбе Севера, к которому привязался. Он был его земляком и, по мнению некоторых, даже родственником. Другие добавляют, что он добился его благосклонности преступлением и бесчестьем, и нет сомнений, что слепая привязанность, которую Север питал к нему до конца, очень напоминала страсть. Возвышаясь сам, Север увеличивал и состояние Плавтиана, а став императором, назначил его префектом претория: есть основания полагать, что Плавтиан единолично занимал эту должность, по крайней мере в последние годы.
На этом высоком посту, чья власть была чрезвычайно обширна, он проявил все свои пороки, начиная с алчности. Все разжигало его жадность, все средства были хороши для обогащения – вымогаемые подарки, грабежи, конфискации. Мы видели, что история приписывает ему значительную долю в убийствах, так часто совершавшихся по приказу Севера; и в кровавых советах, которые он давал, министр руководствовался желанием обогатиться за счет имущества тех, кого осуждал. Не было в империи ни народа, ни города, который он не обирал бы, который не платил бы ему дани; и ему посылали более богатые и великолепные дары, чем самому императору. Даже то, что религия изъяла из человеческого употребления, не было защищено от его грабительства; и он велел похитить с островов Красного моря тигровых коней, посвященных Солнцу.
Гордость и наглость в нём равнялись жадности. [II] Нет таких почестей, которых бы он не требовал себе, включая даже те, что были особо предназначены государю: и трудно понять, как Север, столь подозрительный, столь ревнивый к своим правам, столь страшный в своих мщениях, терпел всё со стороны этого фаворита. Ему воздвигали статуи в большем количестве и более высокие, чем императору и его сыновьям-принцам, причём не только в провинциальных городах, но и в столице, не только за счёт и из лести частных лиц, но и по декрету сената. Сенаторы и солдаты клялись фортуной Плавтиана, и повсюду возносились публичные молитвы к небу о его здравии.
Одурманенный своим процветанием, он считал, что ему всё дозволено, и творил тиранию, в которую едва ли можно поверить. Трудно было бы в это поверить, если бы не свидетельство Диона, современного писателя, что министр осмелился сделать сто евнухов всех возрастов для службы своей дочери: я говорю – всех возрастов, детей, юношей, зрелых мужей, женатых и отцов семейств. Правда, он хранил этот ужасный секрет в своём доме, пока был жив, и публика узнала о нём только после его смерти.
Плавтиан венчал свои прочие пороки самой разнузданной распущенностью во всех её видах. Он так перегружал свой желудок вином и мясом, что, не справляясь с пищеварением, привык, подобно другому Вителлию, облегчаться рвотой. Предаваясь самым постыдным излишествам, включая даже те, что оскорбляют саму природу, он был при этом не менее ревнив и держал свою жену в своего рода заточении, не позволяя ей ни видеть кого-либо, ни показываться кому бы то ни было, не исключая даже самого императора и императрицу.
Это был человек столь ненавистный, которому Север вверил всё своё доверие или, вернее, которым он позволил себя подчинить; ибо он оказывал ему не просто знаки благосклонности, но покорное подобострастие, так что, наблюдая за ними, можно было подумать, будто Север – министр, а Плавтиан – император. Когда они путешествовали вместе, префект претория занимал лучшие помещения; его стол был лучше сервирован, чем у его господина, и если Север хотел отведать какого-нибудь изысканного блюда, он посылал за ним к Плавтиану. Когда этот министр заболел в Тиане, и император пришёл навестить его, солдаты, охранявшие дверь, остановили его свиту, и он вошёл один. Однажды он захотел разобрать какое-то дело и приказал чиновнику, составлявшему списки, внести его в повестку: «Я не могу этого сделать, – ответил тот, – без приказа Плавтиана».
Видимо, императрица Юлия, не слишком строгая в нравах, но принцесса большого ума и высокого духа, с трудом переносила гордыню дерзкого министра. Плавтиан, вместо того чтобы сдерживаться с ней, объявил ей открытую войну. Он непрестанно трудился над тем, чтобы опорочить её в глазах императора, собирал против неё досье; несколько знатных дам, пользовавшихся её дружбой, были подвергнуты пыткам. Ей не оставалось ничего другого, чтобы обрести хоть какое-то спокойствие, как предаться изучению философии, проводя время в обществе литераторов и не вмешиваясь ни в какие дела.
Однако в дружбе Севера с Плавтианом наступило охлаждение или, точнее, настоящая немилость. Император на мгновение прозрел и, оскорблённый множеством статуй, воздвигнутых префекту претория, приказал некоторые из них снести и переплавить. Плавтиан был даже объявлен врагом государства, если верить Спартиану. По этому сигналу всеобщая ненависть, до сих пор
