Валентина Мухина-Петринская - Утро - Ветер - Дороги

- Передашь одной женщине в Рождественском книги? - спросил он смущенно.

- Пожалуйста, но, может, по почте отослать?

- Видишь ли, дочка, я хочу, чтобы ты сама отнесла ей эти книги... как подарок. Ей давно хотелось тебя увидеть.

- Папа... А кто это?

Мы сели рядышком на его кровать. Отец потрепал меня по руке.

- Она колхозница, Александра Прокофьевна Скоморохова. Эта женщина... меня любит. Редкий и щедрый дар от человека. Я тоже ее люблю. Но... ведь у меня семья. Впрочем, вся моя семья - это ты, Владька. Не мог я тебя оставить Зинаиде одну... А она бы тебя не отдала.

- Но я уже большая!

- Теперь большая. Только теперь. И то я тебе еще очень нужен. Разве не так?

У меня сдавило горло.

- Еще как нужен!

- Ну вот... Все так сложно. Я думал... Может, Зина сама от меня уйдет. Она же стыдится меня: простой рабочий. Если я перед кем и виноват, так перед Шурой. Она меня по-настоящему любит. Я тебя очень прошу, дочка, окажи ей всяческое уважение. В деревне о ней много болтают разного, но это все неправда. Просто она на всех не похожа, а этого люди обычно не любят.

- Расскажи о ней, папа.

Он закурил. Вроде бросал курить, но, видимо, опять начал.

- Голос у нее чудесный был... так пела - заслушаешься. Но... работа в поле... то морозы, ветер, то зной... Теперь голос уже не тот.

Была она замужем... Ты видела "Три тополя на Плющихе" с Дорониной? Помнишь?

- Раза четыре смотрела - и в кино, и по телевизору.

- Ну вот, помнишь там личность мужа? Хозяйственный, жадный, прижимистый, а мужик - красивый... Вот примерно такой муж был у Шуры. Только этот работал механизатором. Шура не могла ужиться с ним. Ушла. Поселилась в бывшей своей избенке на околице. Он-то все собирался продать избенку, а Шура не соглашалась: там мать жила и умерла. И бабка. И вот теперь пригодилась... Был у нее ребенок - девочка. Умерла.

Живет Шура одна. Странная она, гордая, взбалмошная. В работе безотказная: куда пошлют, туда и идет. Никогда не ищет где полегче. Мне, говорит, все равно. Ну ее и посылают!

- Папа, она телятница?

- Нет, в полеводческой бригаде работает. Она природу очень любит... Может на всю ночь уйти в лес... одна. И читать любит. Начитанная. Вот я ей все книги и посылаю. Уж очень она им радуется. Особенно если про театр или про артистов. Остановишься у нее?

Отец напряженно смотрел на меня. Даже жилки на висках вспухли.

- Если ей это будет приятно, то, конечно, остановлюсь.

- Спасибо, дочка.

Мы немного помолчали.

- Это ведь племянница Рябинина,-вдруг сказал отец.

- Эта Шура?

- Да.

- Так она двоюродная сестра Геленки?

- Да. Но она никогда у них не бывает. Геленка даже не знает ее. Одинокая она очень - Шура-то. Так ты остановишься у нее?

- Я же обещала.

Отец поцеловал меня в щеку. Бедный папка!:

Скоро пришла мама - элегантная, самоуверенная, скрытная.

Я быстро приготовила чай, но мама не захотела чаю. Она уже где-то поужинала.

Перед сном я хотела поцеловать ее (мне стало жаль, что отец ее больше не любит), но она так официально взглянула на меня, что я только сообщила, что завтра еду в командировку.

- Надеюсь, ты там не наделаешь никаких глупостей? - сказала она рассеянно.

Засыпая в тот вечер, я думала о том, какое это огромное счастье настоящая дружная семья, где все горячо любят друг друга, как у дяди.

Если бы случилось такое прекрасное чудо, и Ермак женился бы на мне, я родила бы ему четверых детей -нет, шестерых. Как бы нам было хорошо всем вместе! А папа стал бы дедушкой и уже не думал бы ни о каких деревенских колхозницах... Если бы она действительно оказалась доброй женщиной и принесла бы ему хоть немного душевного тепла и счастья.

Милый, милый мой папка!

Село Рождественское раскинулось на берегу Оки, наполовину в сосновом бору. Бревенчатые дома окружали врассыпную сосны, березы и лиственницы. Было много пней. Клуб и кино находились в древней деревянной церквушке. Сегодня шел фильм "Андрей Рублев".

Мы добрались до Рождественского к вечеру и сидели в правлении, ожидая, пока нас устроят. На стене висел портрет знатного земляка - Рябинина.

Председатель колхоза Иван Амбросимович Щибря, крепкий, коренастый, с обветренным, морщинистым, коричневым лицом, усами в виде щеточки и синими-пресиними глазами, казалось, не очень нам обрадовался, но встретил радушно и гостеприимно. Он живо определил моих спутников на постой и меня хотел куда-то поместить, но я заявила, что хочу остановиться у Скомороховой, если мне покажут, где она живет... Щибря почесал затылок (древний символический жест) и сказал, что, похоже, Шура не примет к себе. Она даже на работу сегодня не выходила: тоска на нее напала,- а в такие дни она любит быть одна.

- А вы что, знаете ее?

- Да нет. Но я хочу остановиться у нее. Книг вот ей привезла...

- От Гусева, что ли?

- От Гусева. Я его дочь.

- Вот оно какое дело. Ну что ж, идите к ней.

Он вышел со мной на крыльцо и позвал первого проходившего мальчишку.

- Василек, проводи вот шефа до избы Скомороховой. Вещи-то помоги ей донести. Здесь книги тяжелые. Если Шура не примет ее, отведешь к тете Паше.

- Ладно уж! - Парнишка взял у меня чемодан, книги и вразвалку пошел вдоль бревенчатых изб.

- Вы из Москвы? Из самой Москвы? - поинтересовался Василек.

Я объяснила, кто мы и зачем приехали.

- А, шефы... знаю.

Он сообщил мне, что учится в восьмом классе и мечтает стать агрономом, как Щибря.

- Шурка-то Скоморохова не примет вас,- предупредил он.- Она вообще не любит командировочных. К ней и не ставят, а сегодня и вовсе: у нее тоска...

Меня поразило, что и председатель колхоза, и мальчишка-школьник упоминали о Шуриной тоске как-то просто, по-деловому, как если бы сказали: "У нее грипп". Невозможно было представить, чтоб в Москве сказали о ком-либо: сегодня не вышел на работу, у него тоска.

Я сказала об этом Васильку.

- И у нас так не говорят,- подтвердил он,- так ведь это Шурка Скоморохова. Она безотказная, понимаете? И с температурой выйдет на работу, если надо. Куда никто не хочет идти (ну, тяжело или невыгодно), так за ней посылают. Чудачка она, но с ней не соскучишься! А вообще - безотказная!

- Она тихая?

Василек так и прыснул. Едва чемодан не выронил от смеха.

- Чего нет, того нет. Достается от нее на собраниях всему начальству. Щибря - первый председатель колхоза, который ее уважает. Остальные-то, до него, ни во что ее не ставили. Прежнего-то председателя из-за Шурки и сняли. Приехало районное начальство на перевыборы. Все честь по чести. Хотели опять его же рекомендовать.

А Шурка начала задавать свои вопросы - хоть стой, хоть падай. Секретарь райкома так рассердился: или, говорит, председателя за такие дела сажать, или Скоморохову за клевету.

- Ну и что?

- Председателя сняли.

- А на Щибрю она ничего не говорила?

- А что про него скажешь, если он не для семьи, а для народа живет. У нас ведь все на виду.

Я посмотрела на Василька. Белобрысый, курносый, загорелый, брови совсем белые - выгорели, что ли? Одет в телогрейку, теплые штаны, валенки...

Мы подошли к Шуриной избе. Бревенчатый, покосившийся домишко стоял на краю обрыва, у излучины замерзшей реки. Отсюда виднелись желтые отмели Оки и синеющие неоглядные лесные дали.

Пока мы дошли, уже опустились сумерки, по всей деревне вспыхнул электрический свет и у Шуры засветились маленькие окна.

Василек заглянул в незанавешенное окно, я последовала его примеру. У накрытого клеенкой стола сидела молодая женщина в сером пуховом платке на плечах. Опустив руки на колени и раскачиваясь, она пела.

- Не подумайте, что она пьяница какая,- зашептал мне в ухо Василек.Некоторые болтают про такое - это неправда. Настроение у нее плохое, тоска. Пока не перепоет всех песен (любимые по нескольку раз), не встанет.

- И часто так бывает?

- В год два-три раза... День, а то два. Будем заходить? Василек явно робел. Я постучала. Никакого ответа. Постучала громче, потом очень громко... Никто не отзывался. Я открыла дверь и вошла в избу. Шура и тут не обратила никакого внимания.

Василек поставил в сенях мои вещи и обратился в бегство. Я тоже почему-то оробела, но взяла себя в руки. Я поняла, что перебивать Шуру не следует. Тихонечно разделась у порога, пальто повесила на гвоздь, внесла вещи, на цыпочках подошла к сундуку, накрытому льняным рядном, и, смирнехонько усевшись на сундуке, стала слушать пение Александры Скомороховой.

...Я ли в поле да не травушка была,

Я ли в поле не зеленая росла,

Веяли меня, травушку, скосили,

На солнышке в поле иссушили ..

- выводила она чистым, может, чуть с хрипотцой, задушевным голосок. На обожженном морозом и ветром и все равно прекрасном лице застыло какое-то непередаваемое выражение боли и восторга одновременно. Большие зеленые глаза смотрели сквозь вещи, будто она видела что-то незримое для меня.

...Я ли в поле не калинушка была,

Я ли в поле да не красная росла,