Александр Дюма - Али-паша

______________

* 1 Греческие крестьяне-партизаны, боровшиеся против турок (XVII-XIX вв.).

Прознав об этом мощном движении, верные советники попытались уговорить Али воспользоваться им к своей выгоде. "Греки взялись за оружие, им нужен вождь, - говорили они, - вызовись их вести. Правда, они тебя ненавидят, но чувства их могут перемениться. А для этого всего и нужно, что внушить им, будто ты готов перейти в христианство и дать им свободу, если они пойдут за тобой".

Нельзя было терять ни минуты: положение осложнялось день ото дня. Али спешно созвал свой "великий диван", как называл он совет, куда наряду с мусульманами входили и христианские вожди, и где сошлись бок о бок совершенно разные люди; казалось, они сами недоумевают, что очутились вместе: почтенный Гавриил, архиепископ Янинский, приходившийся дядей несчастной Ефросине, - его привели силой; старый начальник полиции Аббас, руководивший казнью этой мученицы-христианки; святой епископ Волосский с еще не зажившими язвами от цепей, в которые он был закован по приказу паши; и Порфирий, архиепископ Артийский, которому подобал скорее тюрбан, нежели митра.

Стыдясь выпавшей ему новой роли, Али после долгих колебаний решился наконец обратиться к христианам.

- О греки! - промолвил он. - Если беспристрастно разобраться в моих поступках, вы убедитесь, что я всегда питал к вам уважение и доверие. Был ли еще хоть один паша, который относился бы к вам как я? {391}

Кто еще окружил таким почтением и вас и святыни вашей веры? Кто еще предоставил христианам привилегии, равные тем, которыми вы пользуетесь? Вы заседаете в моем совете, в ваших руках и полиция, и управление провинциями. Не стану скрывать: греческий народ претерпел от меня немало притеснений, но увы! Бедствия эти происходили вследствие моей вынужденной покорности коварным и жестоким приказам Блистательной Порты. Ее и следует считать виновной. Если же приглядеться внимательно к моим поступкам, то вы увидите, что я никогда не делал зла, если меня не вынуждали к тому обстоятельства. И если разобраться в этих обстоятельствах, то они будут красноречивее любой оправдательной речи.

Положение мое по отношению к сулиотам не допускало половинчатых решений, и, порвав с ними, я вынужден был примириться с необходимостью или изгнать их из родных краев или уничтожить. Я слишком хорошо знал изуверскую политику османского правительства, чтобы не понимать: рано или поздно Стамбул ополчится на меня самого. Я чувствовал, что не смогу выстоять в этой борьбе, если мне придется и отражать натиск Стамбула, и сражаться с неукротимыми сулиотами.

То же самое могу я сказать и о жителях Парги. Все вы знаете, что город их был оплотом моих недругов: всякий раз, когда я предлагал им переменить политику, они отвечали мне лишь угрозами и оскорблениями, неустанно поддерживали сулиотов, когда я вел с теми войну; и если бы они оставались в родных краях, то не преминули бы открыть султану ворота Эпира. Однако понимая, что недруги сурово осуждают мои поступки, я и сам осуждаю их и скорблю об ошибках, совершить которые принудило меня роковое положение, в котором я оказался; но не ограничиваясь сожалениями о совершенном зле, я постарался исправить его. Укрепив дух свой раскаянием, я без колебаний обратился к тем, кого больнее всего карал. Так, я давно уже призвал на службу многих сулиотов, и все, кто откликнулся на мой призыв, получили видные посты. Наконец, чтобы завершить примирение, я обратился к тем, кто еще пребывает на чужбине, приглашая их безбоязненно вернуться на родину. И мне сообщают, что это предложение вызвало всеобщее воодушевление. Недалек тот день, когда су-{392}лиоты возвратятся на родину предков, и, встав под мои знамена, пойдут на османов, злейших моих врагов.

Что же до алчности, в которой меня упрекают, то тут мне легко оправдаться: достаточно вспомнить, что мне приходилось постоянно откупаться от продажных чиновников османского правительства, что я должен был непрестанно оплачивать собственное спокойствие. Я руководствовался себялюбием и признаю это. И, опять же руководствуясь собственной выгодой, накапливал сокровища, чтобы вести войну, которую диван наконец объявил мне.

Помолчав, Али высыпал на ковер бочонок золотых монет, и вновь обратился к совету:

- Вот часть сокровищ, доставшихся мне с таким трудом, с кровью отбитых у наших общих врагов - турок. Теперь это золото - ваше. И я не устаю радоваться, что мне удалось сохранить дружбу с греками: мужество их будет залогом моей победы. Близок уже тот час, когда, изгнав османов за Босфор, мы возродим греческое государство. Вы же, епископы и священники пророка Иисуса, благословите мечи детей ваших, христиан. Вам, святителям, доверяю я заботу о защите ваших прав, и о справедливом управлении славным народом, с которым я связываю и свою дальнейшую судьбу.

Христианские иерархи и старейшины по-разному отнеслись к этой речи. Одни лишь в отчаянии возвели очи горе; среди иных пронесся одобрительный ропот; большинство же пребывало в сомнении, не зная, на что решиться. Вождь мирдитов, отказавшийся некогда принять участие в избиении жителей Кардицы, заявил, что ни он, ни шкипетары католического вероисповедания никогда не поднимут оружия против султана, их законного повелителя. Но слова его потонули в криках: "Да здравствует Али-паша! Да здравствует восстановитель свободы!" - которыми разразились главари авантюристов и разбойников.

На следующий день, 24 мая 1820 года, Али обратился с воззванием к братьям своим христианам, объявив, что отныне считает их самыми верными своими подданными и с этого дня освобождает от оброков, которые они платили его роду. Под конец он призвал их вступить в его войско; но греки, привыкшие с опаской относиться к его посулам, остались глухи к этим призывам. Тогда же Али отправил эмиссаров к черногорцам и сер-{393}бам, чтобы поднять их на мятеж, и занялся подготовкой восстания в Валахии, Молдавии и даже в Константинополе.

Пока сторонники оттоманской империи ни шатко ни валко собирались под знамена султана и были еще весьма малочисленны, к янинскому замку ежедневно прибывали целые отряды из разных городов, так что Али, знавший, что Исмаил-Пашо-бей похвалялся без единого выстрела дойти до самой Янины, в свою очередь говаривал, что отныне вступит в переговоры с Портой не раньше, чем армия его окажется в шестнадцати милях от Константинополя.

Он поставил под ружье Охрид, Авлон, Канину, Берат, Клейсуру, Премити, порт Панорму, Санти-Кауранта, Бутрот, Дельвину, Гирокастру, Тепелени, Паргу, Превезу, Сдерли, Парамитью, Арту, заставу Пяти Колодцев, Янину и ее замки. В этих крепостях насчитывалось четыреста двадцать разнокалиберных бронзовых пушек на осадных лафетах и семьдесят мортир. Кроме того, в озерном замке помимо крепостной артиллерии было сорок полевых орудий, шестьдесят горных, множество конгревовых 1* ракет, предоставленных некогда англичанами, и несметное множество всевозможной амуниции и боеприпасов. Наконец, от Янины до Превезы строился оптический телеграф, чтобы ускорить поступление сведений об османской эскадре, которую ожидали с этой стороны.

______________

* 1 Конгрев (Конгрив), Уильям (1772-1828) - английский полковник, конструктор пороховых ракет.

Силы Али, казалось, с возрастом лишь прибывали: он самолично следил за всеми работами, повсюду поспевал, появляясь среди рабочих то в носилках, которые таскали слуги-албанцы, то в высокой коляске, напоминавшей трибуну или постамент, но чаще всего верхом. Запросто усаживаясь на бастионе среди пушек, он беседовал с солдатами и строителями. Рассказывал им, как громил в старину султанские войска шкодерский визирь Кара-Базакли, когда, подобно Али, попал под действие султанского фирмана: запершись в крепости с несколькими дюжинами храбрецов, мятежный паша любовался, как разбиваются у его ног объединенные силы пятнадцати пашалыков, уничтоженные затем за один день, невзирая на то, что в султанской армии од-{394}них только пашей было более двадцати. Напоминал о молниеносной победе видинского паши Пазван-оглу, память о котором еще жила в народе, а имя и подвиги воспевались в песнях румелийских клефтов.

Тем временем в Янину один за другим прибыли оба сына Али - Мухтар и Вели. Последний был вынужден или счел себя вынужденным оставить Лепант ввиду превосходства противника, и сведения, которые он сообщил отцу, были малоутешительны: турки, а это главное, все более склонялись к измене делу Али-паши. В то же время Мухтар, совершивший инспекционную поездку по Мусаке, только и говорил, что о доброжелательном настроении жителей, воображая, будто они взялись за оружие исключительно ради его отца. Он странным образом ошибался. Эти племена питали к Али ненависть тем более глубокую, чем тщательнее приходилось ее скрывать, и на самом деле готовились отразить любое нападение, от кого бы оно ни исходило.

Сыновья буквально засыпали отца советами, как вести себя по отношению к мусульманам, и в этих советах отразились их разногласия. Они даже поссорились: поводом послужил спор о том, какую политику избрать, но истинной причиной были притязания обоих братьев на отцовское наследство. Стоило Али переправить свои сокровища в Янину, как с этой минуты сыновья и думать не желали об отъезде - разве можно покинуть такого замечательного отца! Оба не скупились на самые трогательные проявления нежности и, бросив собственные владения: один - Лепант, другой - Берат, решили остаться с отцом, дабы разделить все грозящие ему опасности. Но Али прекрасно знал цену этим уверениям, видел истинные побуждения сыновей и, хотя сам никогда не питал любви к ним, жестоко страдал, видя, что и они к нему безразличны.