Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Для латинских источников из романоязычных областей, Англии и Польши оказываются типичны варианты имени «русь»/«Русь» с «s»: лат. Rus(s)i / Rus(s)ia, ст.-франц. Ros(s)ie, Rus(s)ie и т.п. Это косвенным образом еще раз подтверждает древневерхненемецкое происхождение форм с «z». Показательно, что наблюдающаяся с XII в. заметная экспансия варианта лат. Rusci(a) за пределы нижненемецкого практически не коснулась исконного ареала форм с «s», а прослеживается только в немецкоязычных землях и в письменных традициях, находившихся под немецким влиянием (чешской, венгерской).
В самом начале XII в. возникает и быстро приобретает широкое общеевропейское хождение «ученый» вариант этнонима, заимствованный из античной номенклатуры, — лат. Rut(h)eni; возникший одновременно аналогичный вариант Rutuli распространения не получил. Во многих памятниках этноним Rut(h)eni вступает в отношение взаимной комплиментарности с хоронимом Ruscia. Попытки усмотреть в формах на Rut- следы реальных архаических праформ этонима «русь» пока были неудачны и скорее всего бесперспективны.
Возможно, к числу «ученой» этнонимии следует отнести и вариант Rugi, встречающийся в ряде памятников X–XI вв. Вместе с тем, практически все случаи его употребления так или иначе связаны с автопсией, что существенно подрывает предположение о книжном характере термина Rugi применительно к руси. Вопрос продолжает оставаться открытым.
Глава II. Кирилло-мефодиевская миссия и Русь: новый аспект (IX век)
Кирилло-мефодиевистика, история становления письменной христианской культуры славянства, давно уже стала отдельной и обширной отраслью славистики, накопившей практически необозримую историографию (Ильинский, 1934; Попруженко—Романски, 1942; Дуйчев—Кирмагова— Паунова, 1983; Подскальски, 1996, с. 94-95, примеч. 294; КМЕ, 1-2). В ее рамках речь о Руси заходит обычно в связи с проникновением кирилло-мефодиевского письменного наследия на Русь в конце X— XI в., его укоренением здесь и дальнейшим развитием (Подскальски, 1996, с. 94-127, где прочая многочисленная литература). Значительно реже поднимается вопрос о возможном месте Руси в рамках собственно моравской миссии великих первоучителей славянства свв. Кирилла и Мефодия в 60—80-х гг. IX в. (см. прежде всего: Ламанский, 1903, апрель, с. 345-385; май, с. 136-161; июнь, с. 350-388; декабрь, с. 370-405; 1904, январь, с. 137-173). Однако за недостатком материала и вследствие трудностей с истолкованием даже тех скудных данных, что имеются (достаточно упомянуть, например, «Еуаггелие и Псалтирь, русьскыми писмены писано», обретенные преп. Константином-Кириллом, согласно его «Житию», в Херсонесе на пути к хазарам в 860/1 г.: Жит. Конст., гл. 8, с. 12; Gerhardt, 1953, S. 78-88; Schramm G., 1994, s. 89-91, где развивается гипотеза А. Вэйана, который предложил получившую широкое хождение конъектуру «сурьскыми письмены»: Vaillant, 1935, р. 75-77), историки, как правило, склонны ставить под сомнение какую-либо прямую связь между кирилло-мефодиевской миссией в Моравии и до-Олеговой Русью (Müller L., 1987, s. 46-48). И все же исследовательская мысль, углубляясь в первые века отечественной истории, неизбежно снова и снова сталкивается с этим вопросом. И дело здесь, конечно, не только в его очевидной важности для русского национального самосознания.
Едва ли подлежит сомнению, что очевидная активизация миссионерской деятельности Византии на севере в конце правления императора Михаила III (842—867), в первое патриаршество Фотия (858—867), явилась ответом на поразившее греков явление руси под стенами Константинополя в июне 860 г. (Cumont, 1894, р. 33 [так называемая «Брюссельская хроника»]; Müller С., 1870, р. 162 [современная осаде проповедь патриарха Фотия; русский перевод: Ловягин, 1882, с. 430-436]; Laehr, 1930, Exkurs I, s. 91-95 [сжатый, но емкий обзор источников]; Vasiliev, 1946; Mango, 1958, р. 74-82; Müller L., 1987, s. 32-44). Уже в конце того же 860 г. в Хазарию двинулось византийское посольство, миссионерскую подкладку которого, как она изложена в «Житии преп. Константина-Кирилла» (который был участником посольства) (Жит. Конст., гл. 8-11, с. 11-24), не стоит недооценивать из-за известной трафаретности «прений с иудеями». В 863 г. тот же Константин с братом Мефодием в ответ на просьбу моравского князя Ростислава (846—870) отправляется с миссией в Моравию. В следующем 864 г. следует крещение болгарского хана Бориса (Подскальски, 1996, с. 22-23, примеч. 62). Примерно на то же время приходится и почти чудесное в изложении патриарха Фотия превращение «в жестокости и в скверноубийстве всех оставляющих за собою так называемых» «рос»-руси из врагов Ромейской империи в ее «подданных и друзей» (῾υπήκοοι και πρόξενοι), вместе с христианством принявших греческого (архи)епископа (об этом, как и о крещении болгар, сообщается в энциклике Фотия восточным патриархам от 867 г.: PG, 102, col. 736D-737А; Phot., р. 49; русский перевод: Россейкин, 1915, с. 279-280; о крещении Руси ок. 865/6 г. сообщает также «Продолжатель Феофана»: Theoph. Cont. IV, 33; V, 97, р. 196.6-15, 342.20-344.18; Продолж. Феоф., с. 84, 142-143; Müller L., 1987, s. 57-66). Таким образом, сам ход исторических событий — приблизительная синхронность начала моравской миссии славянских первоучителей и упомянутого так называемого «первого крещения Руси», их соположенность в рамках миссионерских усилий Константинополя 860-х гг. — содержит провоцирующую исследователя загадку, настойчиво подталкивая его к поискам связи между этими фактами.
Мы предполагаем сосредоточить внимание на двух памятниках, прикосновенность которых к кирилло-мефодиевской теме обусловлена их связью с южнонемецким монастырем Райхенау, одним из древнейших культурных центров Германии (Reichenau, 1—2; Reichenau, 1974): «книге побратимства» (liber confratemitatum) этой обители (своеобразном соединении монастырского помянника со списками здравствующих лиц, находящихся в молитвенном общении с братией) и небольшой анонимной этногеографической записке, за которой в науке закрепилось, как выясняется, не вполне верное название «Баварский географ» («Geographus Bavarus»). Начнем с последнего, как наиболее проблематичного.
«Баварский географ» (продолжаем, во избежание недоразумений, пользоваться этим традиционным названием, условность которого станет видна из дальнейшего) дошел в единственном списке в составе сборника, хранящегося в Баварской государственной библиотеке (Die Bayerische Staatsbibliothek) в Мюнхене: Clm 560, fol. 149v—150r (Cat. Monac., №560, p. 154-155), и в оригинале носит заглавие «Descriptio civitatum et regionum ad septentrionalem plagam Danubii» («Описание городов и областей к северу от Дуная»); современное кодикологическое описание сборника см.: Herrmann Е., 1965, s. 212-213. Издания многочисленны; важнейшие из них перечислены нами в другой работе (Назаренко, 1993б, с. 12), где дано также новое издание латинского оригинала, полный русский перевод и подробный лингвистический и исторический комментарий к отдельным этнонимам (там же, с. 7-51). В настоящей главе, чтобы облегчить ориентацию в неудобочитаемом тексте, отсылки даются на листы и строки рукописи, поэтому адресуем читателя
