В эту минуту истории. Политические комментарии, 1902–1924 - Валерий Яковлевич Брюсов

Искали царств, дробили грады,

Бросая здесь, там зиждя трон;

Битв смена — путь их; им награды —

Груз диадем, цепь из корон.

Народ? он — ставка. На кон брошен,

Да ждет, чья кость решит игру!

Как сметь судить? кто в споре спрошен?

Рок тысяч — у царя в шатру!.. (СС, 3, 186)

О чем оно? Только ли об исторических «диадохах» — двенадцати сподвижниках Александра Македонского, разделивших между собой империю после его смерти? Или здесь скрыт какой-то иной смысл?

Есть основания предполагать, что «Диадохи» — непосредственный отклик на резкое, точнее, как показали события, роковое ухудшение состояния здоровья Ленина, наступившее 6 марта 1923 г. и закончившееся параличом правой части тела и потерей речи 10 марта, а также раздумья о том, что последует за уходом вождя. Чем мотивирован такой вывод?

Брюсов и раньше часто откликался на актуальные события в форме исторических аналогий, особенно когда говорить прямо было опасно, а то и невозможно. Случай с болезнью Ленина именно таков. В пользу данного вывода говорит и его восприятие большевистской революции во всемирно-историческом контексте «от Перикла до Ленина», а самого Ленина, в послереволюционные годы, как одного из творцов мировой истории и «любимцев веков». Брюсов не оценивал Ленина в этических категориях добра и зла, как не применял он их к Моисею, Александру Великому, Цезарю или Наполеону. Кстати, в совершенно «брюсовский» ряд — Александр Македонский, папа Григорий VII, Наполеон — поместил Ленина и Устрялов в одной из своих статей (107).

Сама ситуация уже была описана в стихотворении «Смерть Александра» (1911): владыка умирает, около его смертного ложа наследники делят империю, но «споров буйных диадохов не расслышит Александр». В «Диадохах» появился принципиально важный мотив: «„Достойнейший“ не встал». В примечании Брюсов пояснил: «„Достойнейшему“, по преданию, завещал Александр свою империю» (СС, 3, 586). Одного «достойнейшего» не нашлось, поэтому империю пришлось разделить. Это похоже на положение в высшем советском руководстве после начала болезни Ленина осенью 1922 г.: большевистские «диадохи» делили не империю, а власть в ней, но и среди них шла борьба за звание «достойнейшего» преемника. Аналогия пришла в голову не одному Брюсову. Десятью годами позже Марк Алданов писал по поводу смерти Ленина: «Большевистским диадохам предстояло делить наследство Александра, и у каждого диадоха могли быть особые причины, умерявшие его скорбь» (108). В отличие от Брюсова, эмигрант Алданов мог не стеснять себя эзоповым языком, так что за сказанным стояло нечто большее, чем просто эффектное сравнение.

Имена «диадохов» были у всех на слуху, да и сам Ленин назвал их в «Письме к съезду» — Сталин, Троцкий, Каменев, Зиновьев, Бухарин, Пятаков (можно добавить Рыкова). «Письмо к съезду» посвящено именно определению «достойнейшего», которого Ленин так и не нашел. Знал ли обо всем этом Валерий Яковлевич? Полагаю, да. Как член партии и «ответственный работник», он был обязан или, по крайней мере, имел возможность читать все партийные документы, в том числе распространявшиеся под грифом «только для членов РКП(б)». А они отнюдь не свидетельствовали о единстве партийных рядов: например, во время «дискуссии о профсоюзах» 1920–1921 гг. все группы и фракции официально опубликовали свои «платформы» по данному вопросу. К партийной рутине Брюсов относился серьезно, хотя и без догматизма. В воспоминаниях Вадима Шершеневича есть такая сцена: «Однажды я зашел к нему в кабинет в Наркомпросе. Он, сдвинув брови, внимательно штудировал постановление последнего партийного съезда. Ему нужно было делать доклад. Я принес в подарок последний сборник имажинистов. Брюсов немедленно отложил в сторону брошюру и начал читать стихи» (109). Кроме того, у него хватало информации о происходящем «на самом верху» — хотя бы от Луначарского, человека не столь влиятельного, но хорошо информированного.

Итак, «диадохи».

Могущественный председатель Реввоенсовета и народный комиссар по военным и морским делам Лев Троцкий любил высказаться о литературе и водил дружбу с писателями, причем не только пролетарскими — еще до революции он общался с Федором Сологубом (110). О личном знакомстве Льва Давидовича с Валерием Яковлевичем свидетельствует дарственная надпись «Т. Брюсову от автора. Л. Троцкий. 4/IV 1922» на его книге «Между империализмом и революцией. Основные вопросы революции на частном примере Грузии» (М., 1922). Титульный лист с инскриптом был сохранен И. М. Брюсовой, видимо, уничтожившей опасную книгу, однако до 1992 г. находился на «специальном хранении» (111).

Днем позже, 5 апреля 1922 г., наркомвоенмор писал поэту: «Прочитал только что Ваши стихи о голоде и сказал себе снова: как хорошо, что Брюсов — с рабочей революцией! Могущественна стихия буржуазного общественного мнения. Поэты нуждаются в „эстетической“ среде. А этой среды пока еще не дает им наша голодная, ободранная — кости да кожа — революция. „Нэп“, породив пока что жалкий суррогат буржуазно-эстетической среды, уже оживил кой-кого из поэтов и беллетристов. Как хорошо, что есть стойкие, чувствующие большую эпоху под ее вшивой корой. И вдвойне хорошо, что Брюсов, поэт отчетливой формы — из закаленной стали — не испугался бесформенности, сырой грубости, хаотической неустойчивости нашей эпохи. Из этой эпохи вырастет большая — величайшая поэзия. Для этого нужны два условия: 1) в головах, в художественном сознании должен завершиться (т. е. дойти до известной зрелости) происходящий там глубокий молекулярный процесс; 2) Россия должна стать богаче, ибо искусство — также и в обществе, основанном на трудовой солидарности, — требует избытка» (112).

23 июня 1922 г. Троцкий письмом пригласил Брюсова «поговорить о нынешней нашей художественной литературе и вообще», предложив «назначить место и время» (113). Темой беседы, вероятно, предполагался проект восстановления «Нивы» — самого популярного журнала дореволюционной России — как «средства могучей пропаганды советских идей в гуще обывателей» при участии Ивана Сытина и Юрия Ключникова, редактировавшего в Берлине «сменовеховскую» газету «Накануне»; об этом 15 июня заведующий Политотделом Госиздата Николай Мещеряков докладывал на заседании Политбюро. 25 июня Троцкий инструктировал Мещерякова: «Чуть не ежедневно выходят книжки стихов и литературной критики. 99 % этих изданий пропитаны антипролетарскими настроениями и антисоветскими по существу тенденциями. <…> Нужно выпускать в большем количестве и скорее те художественные произведения, которые проникнуты нашим духом. В связи с этим, я думаю, следовало бы использовать для литературно-художественной пропаганды в нашем духе будущую „Ниву“. Полагаю, что наилучшим редактором литературно-художественного отдела был бы Брюсов. Большое имя, большая школа и в то же время Брюсов совершенно искренно предан делу рабочего класса. Полагаю, что можно было бы Ключникову подсказать эту мысль в том смысле, что можно было бы завоевать для этого предприятия Брюсова, что сразу подняло бы художественный авторитет издания». Замысел не осуществился