Владимир Марковчин - Фельдмаршал Паулюс: от Гитлера к Сталину

Эта тема время от времени возникала в прессе, призванной напугать западного обывателя возможным использованием ее в будущей войне СССР против стран — бывших участников антигитлеровской коалиции. Позднее «армию Паулюса» «видели» в Китае, где она помогала коммунистам в их борьбе, и так далее и тому подобное. Интересно замечание Берки, внучки Паулюса, которая однажды спросила: «Если дедушка сейчас в Китае, значит, у него есть большая коса?»

Задержкой репатриации фельдмаршал был удивлен. По вопросу о травле Советского Союза из-за созданной в нем якобы «армии Паулюса» он, не понимая провокационного значения этого, склонялся к такому мнению: «Появление в Германии — лучшее доказательство того, что это обвинение ложно». Он давно уже стал заложником большой политики.

Новым и неожиданным для Паулюса были высказывания и требования главного американского обвинителя Тейлора1, которые он связывает с угрозами германского защитника во время его выступления на процессе главных военных преступников в Нюрнберге.

Паулюс признает необходимость учитывать современную политическую обстановку и политические требования. Но у него возникают вопросы по следующим пунктам:

а) Можно ли вообще предвидеть, когда изменятся эти политические условия? Неужели его пребывание в плену может и должно продолжаться еще несколько лет?

б) Сможет ли советское правительство отклонить при любых обстоятельствах требование американцев о его выдаче, даже в качестве эксперта или свидетеля, в связи с происходящим в Нюрнберге процессом генералов? Не будет ли советское правительство вынуждено начать против него — Паулюса — следствие в том случае, если американцы будут, например, угрожать прекратить происходящий в Нюрнберге процесс?

Значительное место у Паулюса занимают также его личные и семейные заботы, причем иногда он проявляет смущение, беспомощность и колебания. Среди них:

а) Что должна делать его семья, учитывая его положение? С одной стороны — нападки и травля против него, а с другой стороны — неизвестность в отношении того, сколько его еще продержат в плену.

б) Возможно, что Советский Союз потребует от него, чтобы его семья уже переехала в советскую зону, прежде чем сам он вернется на родину. По его предположению, это будет сделано с целью избежать впечатления, что его задерживают в советской зоне, чтобы заманить туда его семью, если его возвращение вообще связано с этим переездом.

В связи с этим Паулюс много говорил насчет того, приедет ли его жена одна в Берлин, останется ли его дочь-вдова с ребенком в Баден-Бадене, должен ли его сын, живущий в Фирзене (Рейнская область, английская зона) со своей семьей тоже переехать в советскую зону и сможет ли он сохранить за собой дом в Баден-Бадене и т.д.

в) Сообщение семье о том, что жизнь в будущем в советской зоне вызвана необходимостью и его собственным желанием. При этом им было сделано несколько высказываний об особых отношениях в его семье. Мысли об информировании семьи в убедительной форме через советского уполномоченного или через выделенного советскими властями немца.

г) Как будет обеспечена жизнь его семьи до возвращения Паулюса из плена, при переезде ее в восточную зону.

Кроме этих проблем, его не оставляют и множество других комплексов. Первое место среди них занимает, как и ранее, Сталинград. Ожидание нападок со всех сторон, а он считает возможным, что против него и с немецкой стороны будет возбуждено дело, его особенно угнетает. Паулюс испытывает страх перед нападками со стороны своих же соратников, как, например, Зейдлица, Латтмана, Чиматиса и других, которые, находясь в плену в СССР, и сейчас предъявляют ему обвинение; с другой стороны, он боится нападок со стороны реакционных генералов, в том числе и со стороны Шмидта, которому он прежде не мог противостоять с надлежащей твердостью, это он признает сам.

У Паулюса создается впечатление, что, благодаря пропаганде и имевшему место до сих пор изображению событий, создалось впечатление, что судьба Сталинграда в первую очередь решалась Гитлером и им (Паулюсом), без участия других военных руководителей. И что все случившееся до мая 1945 года, по сравнению со Сталинградом, отходит на второй план.

Для него не безразличны и множество других фактов:

— что еще в конце 1947 года, как в газете для немецких военнопленных «Нахрихтен», так и в немецкой прессе, в связи с поездкой немецкой профсоюзной делегации в Советский Союз, были помещены материалы, которые так изображают события, что возлагают, хотя бы косвенно, на него еще большую ответственность, чем это было в действительности;

— что в книге Пливье1 о Сталинграде, тем более что Пливье убежал в Западную Германию, где нацистские, а может быть и антисоветские, круги обращают особое внимание на Сталинград и на него;

— что в книге о Сталинграде, написанной Герлахом2 (пока еще вчерне), которую в Луневе3 от Паулюса и его «друзей» скрывали, и в брошюре Латтмана, в которой он подробно останавливается на Сталинграде, его действия тщательно анализируются;

— что обвинения, которые были предъявлены ему на процессе в Нюрнберге и в связи с процессом, а именно: что его самого называли там военным преступником; что в своем заявлении он уже назвал обвиняемых Кейтеля и Йодля «военными преступниками»;

— что в статье Эррио4 было написано о том, что Советский Союз берет под защиту «военных преступников». Тут же он проводит параллель с последними высказываниями главного американского обвинителя Тейлора в Нюрнберге. Что касается последнего, то Паулюса беспокоит мысль: сможет ли советское правительство продолжительное время отказываться от выдачи его в связи с процессом генералов в Нюрнберге и не начнут ли здесь против него процесс, хотя бы для видимости;

— что, в связи со всем указанным выше, у него возникает вопрос: не будет ли он особой денацификации;

— что в результате антисоветской клеветы в отношении бывшего Национального комитета и «армии Паулюса» значительно возрастает его личная «вина» по отношению к Западу, что приводит к обоснованному беспокойству за семью.

Эти вопросы были постоянной темой его бесед с близкими друзьями и сотрудниками МВД.

С течением времени, принимая во внимание свое положение, он пришел к выводу, что после плена он может поселиться только лишь в советской зоне, в интересах своей безопасности и спокойствия. Ему было нелегко прийти к такому решению, так как сам он и его жена очень привязаны к Баден-Бадену.

Кроме того, его занимает вопрос: когда смогут измениться политические соображения, мешающие его возвращению из плена и которые, как он с тяжелым сердцем признает, учитывают и его собственные интересы? При этом он как-то сказал: «Русские не станут и не могут действовать во вред себе ради меня. Может быть, они вообще не отпустят меня и будут держать здесь, хотя и в наилучших условиях».

Вообще же он полностью признает, чем он обязан великодушию и благосклонности ответственных советских органов. Несмотря на это, каждое посещение из Москвы приводит его в волнение. Ему кажется, что его испытывают, и целыми днями раздумывает о том, что может означать это посещение и правильно ли он держал себя.

После длительной внутренней неуверенности в результате его выступления в Нюрнберге, его политические взгляды стали постепенно определяться. В настоящее время он действительно стоит на стороне Советского Союза, его политики в германском вопросе, и тем самым признает политику СЕПГ. В этом отношении на него главным образом оказали воздействие следующие моменты:

а) Понимание современной роли Советского Союза в международной политике и значение его политики для дела мира и для будущего Германии.

б) Сознание его личной ответственности и долга по отношению к Советскому Союзу и благодарность за хорошее отношение к нему за все время его пребывания в плену.

в) Сознание того, что под «покровительством русских» это будущее будет наиболее надежным, в противовес враждебному отношению к нему в западных зонах.

Более конкретно: он признает новую восточную границу, однако здесь имеет значение то, что ему, уроженцу Западной Германии, Восточная Германия всегда была несколько чуждой. Его очень беспокоит вопрос устройства переселенцев и то, как это отразится на постоянном населении соответствующих мест.

Он безоговорочно признает демократические реформы в советской зоне оккупации, стоит за референдум, видит, к чему ведет опасная политика западных держав в германском вопросе (план Маршалла, федерализация) и предательская политика немецких реакционеров и раскольников.

Он признает обязанность Германии платить репарации1. Но под влиянием своей личной подавленности он все же склонен к пессимизму. Иногда он сам признает, что не может заставить себя в достаточной мере интересоваться животрепещущим вопросом как международной, так и германской политики. Но тем более он думает над этими вопросами и даже рисует себе всякие трудности.