История войны 1814 года во Франции - Модест Иванович Богданович

войны, несмотря на то, что доселе их полководец еще никогда не встречался с Наполеоном на поле битвы. Но Людовику, принятому с сочувствием принцем-регентом, окруженному членами его семейства и всей английской аристократией, не могли выказаться вполне гордость и самообольщение Джон-Буля. Когда принц-регент поздравил его с возвращением на французский престол как с событием, счастливым не только для Франции, но для Англии, Европы, всего Света, с событием, доставившим англичанам семейную радость, король в ответ ему изъявил свою глубокую признательность за все доказательства его дружбы и окончил речь, сказав принцу, что «восстановлением своей фамилии на престоле Франции он, после Всевышнего Промысла, всего более обязан его благоразумным советам, его благородным усилиям и непоколебимому постоянству английского народа»6.

Конечно, Людовик XVIII был много обязан Англии, давшей ему убежище тогда, когда он, преследуемый подозрениями и ненавистью республики и империи, не находил пристанища во всей Европе. Но восстановлением своим король был обязан не Англии, а преимущественно России, отстоявшей самостоятельность – сперва свою собственную, а потом своих соседей. И в этом случае, как и во многих других, Бурбоны не поняли своего положения.

В последний день пребывания в Лондоне король вручил принцу-регенту высший знак отличия французского королевства – голубую ленту ордена Св. Духа.

11 (23) апреля Людовик в сопровождении принца и почетнейших представителей английской аристократии прибыл в Дувр, а на следующий день отправился в Кале с флотом из восьми линейных кораблей, нескольких фрегатов и многих легких судов. Сам принц-регент и все жители окрестной страны, с белыми кокардами на шляпах, оставались на берегу, махая белыми платками, пока можно было видеть французского монарха. Герцог Кларенский[108] провожал его до Кале и расстался с ним при громе артиллерии обеих наций. По прибытии на берег Франции король был встречен несметным множеством народа со слезами радости: они были искренни, но, к сожалению, непродолжительны.

14 (26) апреля король ночевал в Булони, 15-го (27-го) в Аббевиле, 16-го (28-го) в Амиене, а 17-го (29-го) вступил в Компиень, где ожидали его знаменитейшие люди Франции. Там, в числе прочих, нашел он маршалов: Нея, Мармона, Бертье, Удино, Келлермана, Лефевра, Монсея. Бертье от имени своих товарищей сказал ему: «Маршалы, представители армии, встречают отца, которого Франция долго не знала, к несчастью своему, но теперь, будучи научена опытом и понесенными ею бедствиями, стремится к нему с радостным восторгом, в полной уверенности найти спокойствие, благоденствие и славу, коими наслаждалась под державой Генриха IV и Людовика XIV. Предводители армии спешат предложить свое сердце и свой меч, которые, принадлежа Франции, принадлежат законному государю обновленной страны». Король, обласкав маршалов и наговорив им много лестного вообще, обратился к каждому из них в особенности, сказал несколько слов Лефевру о его подагре, Мармону – о ране, им полученной под Саламанкой, представил их всех поодиночке своей племяннице, пригласил с собой обедать и пил за здоровье армии. Граф д’Артуа также приехал в Компиень и был принят своим братом с особенным радушием. Известия, сообщенные принцем, совершенно успокоили короля, убедив его, что он мог уклониться от безусловного принятия Конституции, составленной Сенатом, от присяги, словом – от всего, что, в его понятиях, не согласовалось с началами законной власти7.

В числе прибывших в Компиень был также и Талейран. Сообразно с прежним своим донесением опытный дипломат советовал королю даровать от своего имени Конституцию, составленную Сенатом. Туда же явился Законодательный корпус. Оратор, говоривший от его имени, не сказал ни слова о Конституции. Сенат, напротив того, в ожидании ее утверждения счел приличным остаться в Париже. Король, со своей стороны, в ответе на адрес Законодательного корпуса назвал депутатов «народными представителями», вовсе не упомянув о Сенате. Но сенаторы и поборники либеральных учреждений надеялись достигнуть своей цели, имея могучую опору в лице императора Александра. Еще в то время, когда король находился на пути в Компиень, Александр выслал ему навстречу графа Поццо-ди-Борго с письмом, в коем, прозрев будущность Дома Бурбонов, советовал главе его соблюдать всевозможную умеренность: «Votre Majesté subjuguera tous les cœurs, si Elle manifeste des idées libérales tenantes à maintenir et à raffermir les institutions organiques de la France» («В. В. покорите сердца всех своих подданных, сочувствуя либеральным идеям, клонящимся к утверждению и упрочению законных постановлений во Франции»)8. Когда же Поццо-ди-Борго, не успев в своем поручении, возвратился в Париж, император Александр сам отправился в Компиень. Король Людовик встретил российского монарха с распростертыми объятиями, благодарил за помощь, оказанную его семейству, но повторил несколько раз, что причиной великих событий, совершившихся в последнее время, было влияние Всевышнего Промысла, и в особенности могущество великого начала «законности», коего он был представителем. Замечания государя насчет современного состояния Франции, советы его сделать некоторые уступки духу времени были выслушаны Людовиком рассеянно, апатически; вместо того чтобы принять Конституцию, составленную Сенатом, король весьма неопределительно выразил намерение даровать народу права от своего имени. Весьма понятно, что Людовик XVIII тяготился зависимостью от союзных монархов, а потому желал возобновить отжившие традиции века Людовика XIV, но эти покушения, нисколько не возвышая его в глазах государей, восстановивших падшее владычество, возбуждали их негодование. В особенности были неуместны и даже странны мелочные уловки, к коим прибегал король, выказывая притязания представителя древнейшей европейской монархии. Шатобриан рассказывает – и находит величественным, – что Людовик XVIII, принимая у себя императора Александра и короля прусского, вошел в столовую залу первым и сел на почетном месте. «Таким образом, – продолжает знаменитый писатель, – безвестный, едва лишь успевший возвратиться после продолжительного изгнания старец в качестве преемника Святого Людовика занимал первое место[109] в Европе!» Но этим не ограничилось безрассудное поддержание достоинства французской короны: когда один из придворных служителей, поднося блюдо, подошел прежде всех к императору Александру, Людовик грозно вскричал: « Подайте мне, прошу вас!» («À moi, s’il vous plait»)9.

Подобные выходки не могли оскорбить монарха, располагавшего силами европейской коалиции, но поселяли в нем презрение к гордецу, не исправленному многолетними бедствиями. Гораздо более негодования в душе Александра возбудил король, отвергая упрямо предложенную Сенатом Конституцию. Последствия показали, что государь имел справедливые поводы ограждать от притязаний эмиграции незыблемость престола и спокойствие Франции. По отъезде его из Компиеня король отправился в Сент-Уэн (S-t. Ouen) 19 апреля (1 мая). Говорят, будто бы Александр был принужден сообщить ему чрез Блака (Blacas) и Монтескю, что если он не примет Конституции либо, по крайней мере, не обнародует воззвания о правах, даруемых им народу, то не будет впущен в Париж. 20 апреля (2 мая),