Пьер Брюле - Повседневная жизнь древнегреческих женщин в классическую эпоху

Телемах считает: она может «остаться... стареть в моем "доме"»; она может, «если супружество сердцу ее не противно», «к отцу многосильному в дом» возвратиться, «где, приготовив все нужное к браку, богатым приданым / Милую дочь, как прилично то сану, ее наделит он», — это мнение Афины. Хвала богам, кроме всех этих дрязг у нее сохранилась связь с отцом. Она вернется к Икарию, правда, придется отдать ей «дары», сопровождавшие ее прибытие к Одиссею. И тогда, как двадцать лет назад, вновь пойдут перед поместьем Икария тучные стада, тогда появится альтернатива для Телемаха: мать наконец предпочтет «из ахейцев того, кто усердней / Ищет супружества с ней и дары ей щедрее приносит»; здесь или у ее отца. Но зачем покидать «дом»? Она не может оспаривать ни одну из привилегий своего сына: при достижении совершеннолетия он должен наследовать своему отцу.

Пенелопа у себя «дома»

Верная, «многоразумная» Пенелопа, так долго ждущая Одиссея, готова уже «предпочесть из ахейцев того, кто усердней ищет супружества с ней и дары ей щедрее приносит», одного из женихов. И тень Агамемнона предупреждает Одиссея:

«Слишком доверчивым быть, Одиссей, берегися с женою;Ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно;Вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.[...] на верность жены полагаться опасно».

(XI, 441—3,456)

Значит, и «многоумная» Пенелопа может быть непостоянной? Вспоминая вдов, столь быстро обжившихся в шатрах «Илиады», не делаем ли мы вывод, что у женщин гомеровской эпопеи слишком короткая память? Мы ведь нигде не можем найти упоминания о том, что Брисеида и Хрисеида оплакивали своих убитых мужей. Может, им важнее брак, чем муж? Но отбросим сомнения! В настоящее время Пенелопа довольствуется тем, что она мать, despoina, хозяйка «дома», уважаемая супруга, подобно Арестее, ее слушаются «ее люди». Отсутствие Одиссея ставит ее в особое положение: не «по закону супруга», а единолично «держит она "дом"». Правда, в этом вопросе авторитет мужчины является важным, но формальным: поскольку каждому известно, что именно супруга «заботится об очаге». Когда Телемах переживает кризис своей власти и упрекает мать в ее публичном вмешательстве, он вновь напоминает ей о ее прямых обязанностях: прядении и ткачестве.

Но удались: занимайся, как должно, порядком хозяйства,Пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работеБыли своей: говорить же не женское дело, а делоМужа, и ныне мое: у себя я один повелитель.

(I, 352—5)

Женщина исполняет свои обязанности в одиночку или с помощью amphipoloi (у Пенелопы они есть) и с помощью tamia, экономки «дома» и няни детей. Так Деметра говорит о той власти, которую могла бы иметь у царя Элевсина Келея:

Я и за новорожденным ходить хорошо бы сумела,Нянча его на руках; присмотрела б в дому за хозяйством;Слала б хозяевам ложа в искусно устроенных спальняхИ обучать рукодельям могла бы служительниц-женщин.

Гомер «К Деметре» (141—44). Пер. В. Вересаева.

Деметре известны работы, которыми обычно занимается супруга: управление «домом», что подразумевает удовлетворение насущных потребностей его членов (семьи, близких и дальних родственников, слуг) и заботу о детях. Пенелопа в гомеровской эпопее играет одновременно две роли: она управляет как регентша землями и людьми, оказавшимися под ее властью, и она работает. Пенелопа пряха и ткачиха. Да, она не отличается в этом от других героинь — от Гекубы, царицы Трои, ткущей peplos (плащ) богине Афине, от Андромахи, ткущей для своего супруга, и даже от Елены: «Елена ткань великую ткала, / Светлый, двускладный покров, образуя на оном сраженья, / Подвиги конных троян и медянодоспешных данаев» («Илиада», III, 125—7). Псевдобожественная сноровка и полное отсутствие усталости — вот на что способны героини, потому что в остальном они напоминают простых смертных, свободных и несвободных, прядущих и ткущих, ткущих и прядущих всю свою жизнь.

Девушки и женщины эпопей

Между героинями эпопей и простыми женщинами того времени такое же расстояние, как между Навсикаей и ее amphipoloi. Незаметный мир amphipoloi, что могут иметь они общего с теми, кто правит миром героинь? Задавать этот вопрос — значит переводить вымысел в реальность, и, поскольку нам не хватает документов, относящихся к этому архаичному времени, мы не можем ни быть абсолютно в этом уверенными, ни отрицать это. Это главный вопрос для историков, не имеющих возможности на него ответить: отражало ли общество, описываемое Гомером, общество реальное? Для самих греков ответ однозначен: Гомер писал правду. Эпический текст придает глубокий смысл общему прошлому, географии, сакральности обычаев, отмечает печатью античности заимствованные позднейшие традиции. Мы же, не имея возможности проверить это с помощью археологии, можем лишь прибегнуть к индукции. Если присущие позднейшим векам обычаи, занятия, представления, правила не идентичны, а по крайней мере аналогичны миру Одиссея, следовательно, мы можем предполагать его реальность (не отрицая его странность, не забывая «литературную» природу источника). Тогда женщины гомеровских поэм в достаточной мере иллюстрируют реальных греческих женщин.

Эпопея слишком облагораживает поступки, какими бы незначительными или ужасными они ни были в жизни. Итак, покидая великое прошлое Гомера и обращаясь к классической эпохе, в поисках греческих женщин начнем с первоосновы: с тела. Отправиться на поиски этого затерянного континента — значит прислушаться к новым голосам, голосам биологов и врачей, разбирающихся в достоинствах и различиях между полами. И кто знает, о чем расскажет нам это тело?

Глава 3. Тело и поведение

Перейти от Гомера к Аристотелю-биологу и врачам, последователям Гиппократа, — значит преодолеть трех- или четырехвековой разрыв и весьма различные точки зрения. Различные, но, разумеется, не противоположные до такой степени, чтобы современные биология и медицина могли бы счесть их вымышленными. Если поиски рационального определяют биологию и греческую медицину как «научные», то мы будем изучать чаще всего то, что является «антинаучным». Читая Гиппократа или Аристотеля, мы осознаем невероятную дистанцию, отделяющую их от привычного образа Греции, родины Разума, и поймем опустошительные последствия, вызванные их идеологией. Что подтверждает a contrario интерес историка к этой литературе.

«Природа создала сильный и слабый пол, чтобы у одного наблюдательность порождала страх, а у другого стремление к сопротивлению порождало отвагу, чтобы один приносил вещи извне, а другой хранил то, что внутри; и в распределении труда один приспособлен к жизни сидячей и лишен силы для жизни вне дома, а другой, менее приспособленный к спокойствию, все время пребывает в движении».

(Аристотель. «Экономика» I, 3, 4 1344а).

Мир полярен, организующие его силы — это силы двух полов и родов. «Природа», «божество», «обычай», «закон» управляют людьми, чтобы «исполнять... как можно лучше [их] обоюдные желания». Аристотель говорит, что «мужской пол лучше "по природе", чем женский». Все дело в том, как согласуются провидение и правила, которые устанавливают люди. «Обычай провозглашает полезность занятий, для которых божество дает каждому больше всего природных способностей».

«Мужчина возделывает поля, занимается торговлей, покупками; женщина прядет шерсть, печет хлеб, занимается работами по "дому"».

В классическую эпоху общественное сознание, представленное Ксенофоном в его «Домострое», противопоставляет мужчин женщинам в их социальных функциях. Их основное различие выражается в пространственных терминах: один занимается внутренним, другой внешним.

Слово «специалистам»

В классическую эпоху греки долгое время считали, что мир «поляризован»[43] и что противоположность полов играет в этой императивной модели движущую роль. Больше всего уделяют этому внимание практики и теоретики биологии V—IV веков до н.э. До наших времен сохранились два больших текстовых блока, посвященных самкам, женщинам и женскому роду. Первый представляет собой свод трактатов Гиппократа (в действительности же их писали разные медики). Здесь большое место уделено биологии женщин, их болезням (десять из шестидесяти трактатов — по гинекологии). Другой блок составляют биологические труды Аристотеля, который, сам не будучи врачом, как его отец, не упускал случая прибегнуть к примерам из растительного или животного мира для подтверждения своих выводов в областях, иногда столь же далеких от них, как, например, политика, мораль или метафизика[44].