Егор Иванов - Честь и долг

Денщик принес на тарелках колбасу, коробочку сардин и хлеб.

— Господа, кто желает ужинать? — гостеприимно повел рукой подполковник. Федор невольно сглотнул слюну, и Румянцев заметил это.

— Тарелку поручику, — приказал он денщику. Остальные стали ждать только чая.

Пока с щелканьем ложились на деревяшку карты, среди сошедшихся вокруг самовара офицеров завязался разговор о недавних событиях в Петрограде, когда в ночь на 17 декабря в юсуповском дворце был убит Распутин. Хотя еще велось дознание, но в воздухе уже носились самые разнообразные слухи об убийцах графе Феликсе Юсупове, великом князе Дмитрии Павловиче и Пуришкевиче.

— Действительно, собаке собачья смерть! — со смаком высказался командир 2-й роты штабс-капитан Курицын.

— Противно все это! — отрываясь от только что принесенного супа, сказал подполковник. — Я не верю во влияние Распутина…

— Так, по-вашему, Распутин не причинил зла монархии? — всплеснулся от карт Орлов. Как истинный игрок, он мог обдумывать свои ходы и одновременно вести застольную беседу. — Я вас не понимаю, Александр Александрович! щелкнул он картой.

— Но ведь все ясно, господа! — отложил ложку в сторону Румянцев. — Убив Гришку, господа гвардейцы ничему не помогли… Положение в тылу ухудшается с каждым днем. В Петрограде — серьезные заминки с продовольствием, график на железных дорогах нарушается… Довольствие в войсках все хуже и хуже… То, что называют "чехардой министров", этим актом не остановить, ибо государь не имеет к так называемой общественности никакого доверия… А тузов, способных к управлению Россией, в колоде, которая там, в Питере, — не найти, хоть двадцать раз ее перетасуй…

— Но это позор, позор, позор, когда монархия гибнет из-за сибирского конокрада и хлыста! — вдруг взвизгнул начальник команды гренадеров поручик Розанов. Худой, с испитым лицом, лысый в свои тридцать лет, он иногда как-то неожиданно вскидывался и начинал бурно излагать свои мысли.

— Извините, пожалуйста! А что же вот так сидеть и ничего не делать, как мы, когда монархия гибнет?! Но теперь… теперь я вам говорю, что монархия гибнет и мы вместе с нею, а с нами Россия! Вы знаете, что в Петрограде запретили давать в синема фильму, где показывалось, как Георгиевская дума возлагает на государя Георгиевский крест? Потому что едва начнут показывать, как из зала, из темноты, обязательно голос: "царь-батюшка с «егорием», а царица-матушка с Григорием!.."

Подпоручик Чепоров тоже отвлекся от карт и хотел сказать свое, но Розанов не дал:

— Подождите, я знаю, что вы скажете… Вы скажете, что все это неправда, про царицу и Гришку Распутина! Знаю, знаю, что неправда! Неправда! Только пошлые дураки могут поверить в то, что ее истеричное величество могла спать с этим вонючим мужиком… Но не все ли равно, я вас спрашиваю?! Кто будет доказывать истину Кая Юлия: "Жена Цезаря вне подозрений!"? А тут не подозрение, тут… — Он вскочил со своего табурета и опять упал на него. Так просто сидеть нельзя, мы все идем к пропасти…

— Чего ты разбушевался, Николаич? — спокойно и рассудительно изрек Крылов, обернувшись от стола с картами. — Ну и убили Гришку! Завтра мы во второй линии должны идти в наступление, может, кого из нас недосчитают… Он истово перекрестился.

— Вот, если эту карту убьют, и меня завтра убьют! — заявил Злюкин с глубоким убеждением и верой в мистику.

Орлов держал банк. Он рявкнул командно на прапорщика:

— Ты мне заупокойной службы не устраивай! Я тебе карты не дам, фендрик ты этакий! Я вот три войны прошел и только один раз ранен, а никогда не загадывал… Смерть и жизнь в воле человека, а не карточного черта… Захочешь жить и будешь жить! А нюни распустишь, как баба, так сразу и пойдешь на тот свет! Ну, давать, что ли, карту? Только без дураков!..

— Давай!

— Без приметы?

— Давай без нее!

Орлов выбросил ему карты. Злюкин открыл «дамбле» и взял банк.

— Во! Жив буду! — с облегчением сказал он. — Я ведь все-таки загадал!

— Ну и дурак! — рассердился Орлов. — Как баба старая! — и в сердцах рассыпал колоду.

Картежники поднялись наливать себе чай из самовара. Федор уже давно, под разговор, не заметил, как съел суп и ковырял вилкой котлету. Политика не занимала его теперь так страстно, как в шестнадцать лет, и он решил посвятить себя целиком службе. Но жизнь властно вторгалась в затхлую армейскую аполитичность бунтами солдат, братаниями целых частей с немцами и австрийцами, крамольными слухами и разговорами о целях этой войны. Поручик чувствовал недовольство своих солдат, он знал о появлении нелегальной литературы в окопах и в резервных частях, видел, как бурлил офицерский корпус, как размывались монархические устои. Все чаще и чаще он задумывался над словами большевика Василия, сказанными на той памятной ему сходке у Шумаковых: военную науку надо изучать для революции, для классовой борьбы.

"Где-то теперь Василий?.. Неужели приблизилось то великое и грозное, к чему готовили себя социал-демократы, большевики?! — думал Федор. — Ведь тогда сразу придется выбрать, на какую сторону баррикады вставать — с рабочими, солдатами и крестьянами или с офицерством, не желающим революции, перемены устоявшихся порядков…"

Мысли Федора, как и весь застольный разговор, прервал дежурный телефонист. Он открыл дощатую дверь из дежурки и обратился к Румянцеву:

— Ваше высокоблагородие, вас командир полка к телефону просят!

Подполковник вышел. Через минуту он вернулся с недоумевающим выражением лица.

— Непонятно, что происходит?.. Командир полка спрашивает, все ли батальоны выйдут, как намечено, сегодня в девять к исходным позициям у мызы для атаки? Я ему: "Так точно! Офицеры все у меня, сейчас пойдут поднимать роты к походу", а он опять заладил: "Выйдут ли точно?" Нет! Что-то там у них в штабе нечисто… Почему-то не первый полк, а наш должен начинать атаку завтра…

— Жалко бросать карты! — затрещал колодой, лежащей у стакана чая, Орлов. — Но служба есть служба. — Он пропустил мимо ушей замечание командира батальона о том, что почему-то их третий полк назначен теперь открывать наступление.

Все пошли заниматься каждый своим делом перед предстоящим выходом.

В девять вечера роты построились. Румянцев обошел строй, поговорив с офицерами и стрелками о назначенном наступлении и коротком — пятнадцать верст — походе к позициям. Батальон вышел, как было приказано, в девять. Румянцев, верхом, пропустил все роты мимо себя, а затем рысью пустил коня в направлении штаба полка. Отсутствовал он недолго — батальон не успел еще пройти и двух верст по грязной дороге. Вернувшись, Румянцев приказал стрелкам связи собрать к нему господ обер-офицеров. Когда начальники рот и другие офицеры стали подходить к сухому пригорку, на котором остановился Румянцев, подполковник тихо, почти шепотом, чтобы ничего не донеслось до ординарцев, державших лошадей, сообщил пренеприятнейшее известие: первый полк отказался идти в наступление. Ясно, что именно поэтому главная задача возложена теперь на их полк, в том числе и на их славный батальон…

Тяжело вздохнув, Румянцев добавил и подробности: первый полк, стоявший в двух верстах от третьего по другую сторону шоссе, отказался в назначенное для сбора время выйти из землянок, построиться, чтобы идти и занять с вечера позиции для предстоящей атаки. Их депутаты объявили, что теперь стрелки наступать вообще не будут, а могут только обороняться. Более того, первый полк разослал агитаторов во второй и четвертый с предложением присоединиться к ним, но неудачно. Служаки-фельдфебели арестовали бунтовщиков и препроводили их в штаб дивизии. Там сейчас дым идет коромыслом — полно расследователей. А молодой генерал, недавно принявший полк, отказавшийся теперь идти в наступление, застрелился с горя.

Федор выслушал сообщение командира с двойственным чувством. Он был поражен таким близким и реальным признаком скорой революции. Ведь если боевая часть — целый полк — дружно отказывается выполнять приказ командования — это означает не просто частичное разложение боевого духа, но симптом паралича всей армии. Поручик, не совсем изживший радикальные взгляды гимназической молодости, и радовался такому грозному толчку, и боялся его.

"Что есть честь, что такое долг офицера и патриота?!" Этот вопрос спазмом сжал его мозг. Федору было тем труднее, чем меньше он чувствовал себя своим в офицерском собрании, среди старших командиров…

14. Лондон, середина декабря 1916 года

"Валлийский маг",[10] так называли в британской столице Дэвида Ллойд Джорджа, только что перебравшегося в новую резиденцию на Даунинг-стрит, 10. До этого он несколько месяцев пребывал в должности военного министра, которую занял после трагической гибели лорда Китченера на крейсере «Гэмпшир» вблизи Оркнейских островов. А еще раньше он был министром вооружения Британии и в этом качестве должен был отправиться вместе с Китченером в Россию на борту этого крейсера. Однако "пасхальное восстание" ирландцев в Дублине дало основание премьеру Асквиту обратиться к Ллойд Джорджу с таким указанием: "Мой дорогой Ллойд Джордж! Надеюсь, вы найдете возможным заняться Ирландией… Нет никого другого, кто мог бы достигнуть окончательного решения проблемы". Почему мистер Асквит именно накануне отъезда в Россию обратился с таким предложением к министру-валлийцу, покрыто мраком неизвестности. Однако оно спасло жизнь Ллойд Джорджу, поскольку на борту крейсера «Гэмпшир» его в момент взрыва не оказалось.