Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

Витри, могли восхвалять все эти качества одновременно. Таким образом меценатство создавало известность. В этом отношении количество, а также качество клиентов Роберта имеют важное значение, поскольку, поддерживая большое количество образованных и талантливых людей, он запустил настоящую рекламную кампанию. Некоторые историки отмечают примечательный объем гомилетической пропаганды, исходящей из окружения первых трех королей Анжуйской династии[128]. Более двух десятков поминальных проповедей, из рассмотренных в исследовании Давида д'Авре, до 1350 года были произнесены только за неканонизированных членов Анжуйского дома, что гораздо больше, чем за представителей любой другой королевской династии[129]. Если включить проповеди, произнесенные в честь живущих анжуйских принцев, Святого Людовика и по официальным случаям, то число династических проповедей возрастает до 65. Если же добавить официальные «проповеди», произнесённые Бартоломео да Капуа в качестве логофета, то получится чуть более сотни[130]. Примерно половина этих проповедей была произнесена только во время царствования Роберта[131]. Более того, эти проповеди дополнялись многочисленными другими формами королевской рекламы: не только фресками, панно, скульптурой и иллюминацией манускриптов, но и политическими, юридическими и религиозными диспутами, которые поддерживали правление и политику Роберта, одновременно принижая его соперников. С трудом верится, что Роберт не осознавал этого результата своего меценатства. Активное привлечение и широкая поддержка учёных и художников, в сочетании с его собственным саморекламой посредством частых проповедей, позволяют предположить, что король признавал создание своего привлекательного образа главным приоритетом для эффективного и успешного правления.

Означает ли это существенный сдвиг в представлении об идеальном и эффективном правлении? Несомненно, многие средневековые государи были щедрыми покровителями науки и искусства, и за счёт этого извлекали для себя выгоду из лести подданных. В некоторых случаях, например, в случае Карла Великого и Альфреда Английского в IX веке, императора Фридриха II и Альфонсо X Кастильского в XIII веке, это меценатство было достаточно выраженным, чтобы стать неотъемлемым элементом их царствований, наряду с великими военными деяниями. В последующие столетия после Роберта такое меценатство стало ещё более распространённым, а стремление к создаваемой им известности — более осознанным. Представители семейств Эсте, Гонзага, Монтефельтро и Медичи добились многого, но их имена в первую очередь ассоциируются с щедрым покровительством искусствам и литературе, а также лестными портретами, созданными их подданными. Это явление нашло отражение в знаменитом совете Макиавелли казаться, а не быть добродетельным правителем, и относиться к созданию своего имиджа как к главному инструменту правления. Именно это вдохновило Буркхардта сравнить итальянское государство эпохи Возрождения с произведением искусства и объяснить это потребностью этих государей в легитимации[132]. Тот же феномен хорошо заметен к северу от Альп, где одним из «фундаментальных изменений» при дворах XV и начала XVI веков стало использование государями «литературы и искусства для политической "пропаганды" в беспрецедентных масштабах», и где королева Елизавете I Английской, стала неразрывно ассоциироваться с именами Шекспира и Спенсера, а также с её собственным образом Деборы, Астреи и королевы-девственницы[133]. В целом, меценатство становится важной частью публичного образ таких государей, а широкая реклама — важнейшим инструментом их политики, что, возможно, и справедливо для некоторых средневековых правителей, но, безусловно, не относится к большинству, включая некоторых из величайших.

Короче говоря, то, что Стивен Гринблатт в отношении литературы назвал «ренессансным самоформированием», представляется, в отличие от эпохи Средневековья явлением, характерным для правления раннего Нового времени[134].

В этой связи меценатство Роберта может сигнализировать о важном моменте в изменении баланса приоритетов правителей. Его постоянная забота о своём публичном имидже и культивирование меценатства, необходимого для его создания (без памятных всем военных подвигов, столь основополагающих для репутации Карла Великого или Фридриха II), позволяют предположить, что именно в этом, а не в специфике самого меценатства, заключалось его предвосхищение более поздних европейских тенденций. Когда поздние гуманисты вспоминали о царствовании Роберта, меценатство было одним из главных восхваляемых ими достоинств короля. Петрарка, в 1373–1374 годах, писал, что Роберт был «так же знаменит своей культурой, как и своим правлением» и сделал Неаполь «самым благоприятным для развития наук городом»[135]. Тридцать лет спустя, в отрывке, процитированном в начале этой главы, гуманист Джованни Конверсини да Равенна восславил Роберта как ещё одного Августа и достойный пример для покровителей самого автора — сеньоров Падуи, именно потому, что «все в мире, кто искал награды за изучение литературы, приезжали в его королевство, и не напрасно»[136].

Культура и двор

В XV и последующих веках столь ярко выраженное меценатство и его публичность часто связывались с развитием королевского двора как особой среды. Классическим описанием этой среды служит литературное сочинение  Придворный гуманиста Бальдассаре Кастильоне, ставшее лебединой песней того типа придворной среды, который уже приходил в упадок в Италии по мере того, как города-государства подпадали под власть иностранных правителей. На родине Кастильоне в Урбино «мудрые, талантливые и красноречивые» люди прислуживали сеньору, украшали его двор своими эрудированными беседами и соблюдали изысканные правила поведения, превращая придворную жизнь в особый мир[137]. Этот «феномен просвещенного двора» наблюдался по всей Италии XV и XVI веков, а также, начиная с герцогского двора Бургундии XV века, и в Трансальпийской Европе. Он характеризуется, во-первых, отделением двора от государственной администрации и формированием «придворной вселенной», социального круга «со своими собственными весьма специфическими правилами поведения и своей собственной столь же специфической культурой»; во-вторых, прославлением величия государя и дистанцированием его от обычных подданных, как посредством своей недоступности для них, так и своей «расчетливой политикой театрализации придворной жизни [и] демонстрацией регулярных публичных обрядов»; в-третьих, в соответствии с известным тезисом Норберта Элиаса, своей функцией «одомашнивания» или интеграции провинциальной знати, становившейся таким образом менее способной сеять беспорядки в своих территориальных владениях[138]. Вопрос о том, насколько универсальными были эти характеристики, остается предметом жарких споров среди историков. Более того, идея о том, что «фундаментальные изменения» отличали двор раннего Нового времени от его предшественников, всё чаще подвергается сомнению исследователями Средневековья[139]. В целом, хотя ярко выраженное меценатство и проистекающую из этого известность можно определить по относительно конкретным показателям (количество и качество клиентов-интеллектуалов, созданные ими письменные и визуальные произведения), весь вопрос о его социально-институциональном контексте — то есть вопрос о «дворе», его значении и хронологии его развития — остаётся открытым. Учитывая, что Неаполь при Роберте характеризовался очень высоким уровнем меценатства и обширной пропагандой династии, стоит отдельно исследовать эти вопросы, чтобы пролить свет не только на специфику окружения Роберта, но и на более общую хронологию и таксономию европейского двора.

Для начала необходимо определить, что представляет собой двор, — и это, что неудивительно, один из самых неоднозначных и спорных вопросов. Исследователи Средневековья, так и раннего Нового времени называли двор «изменчивым институтом и неуловимым субъектом», а также сущностью «неподдающейся институциональному анализу». Часто цитируемый английский автор XII века, Уолтер Мап,  возможно, лучше всех выразил это: «При дворе я существую и о дворе говорю, но что такое двор, Бог знает, я не