Игорь Фроянов - Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия

Сказанное относится и к новгородским словенам. А. В. Куза и Д. А. Мачинский, например, вкладывают в понятие «княжение», связанное с Новгородом, территориальный смысл.{201} Г. С. Лебедев рассматривает Ладогу и Новгород «в качестве элементов единой системы словенского племенного „княженья”. Центр его находился на берегах оз. Ильмень в районе Новгорода. Персонально он состоял из сгустка различных по функциям поселений, сгруппированных вокруг Перыни — святилища Перуна».{202} Словенское «княжение», как и «княжения» других восточнославянских племен, автор отождествляет с началом феодальной государственности на Руси. Он пишет: «Основу этногеографической карты ПВЛ образуют четыре славянских племени…: поляне, дреговичи, словене-полочане и словене-новгородцы. Четыре славянских „княженья”, протянувшиеся с юга на север вдоль, „Пути из варяг в греки и из грек”, по которому прошел апостол Андрей Первозванный (а с его путешествия и пророчества автор ПВЛ открывает собственно историю восточных славян), четыре наиболее развитых раннегосударственных образования, сложившиеся задолго до появления варягов в Восточной Европе и представляющие собой начальную форму феодальной государственности, составляют как бы каркас древнейшей Руси, ее становой хребет, разместившись на важнейших, магистральных путях славянского расселения».{203}

Известия Повести временных лет о «княжении» у новгородских словен не дают оснований для столь далеко идущих выводов. Они позволяют говорить лишь о том, что словене имели собственных князей, власть которых была постоянной. Их происхождение связано с эволюцией института племенных вождей. Поэтому история новгородских князей уходит корнями своими в глубь столетий. Напомним, кстати, что Ф. Энгельс убедительно продемонстрировал, как у древних германцев племенной старейшина-вождь превращался в короля.{204} Этим он генетически соединил власть племенного вождя с королевской властью. Однако в историографии последнего времени, посвященной Новгороду, высказывается мнение о чужеродности и вторичности княжеской власти, привнесенной якобы со стороны сперва варягами, а потом — киевскими князьями. Это мнение высказал В. Л. Янин. На чем построены его доказательства? В основном на обнаруженной им экстерриториальности князя и дружины по отношению к Новгороду.{205} Когда в IX в. новгородцы приглашают к себе князя, он, по словам ученого, «не становится хозяином детинца, уже принадлежавшего жрецам и вечевому собранию. Резиденция князя возникает на противоположном берегу Волхова — за границей первоначальных городков, как бы вовне Новгорода». Она (Ярославово Дворище) — «не замок, а городская усадьба, — может быть, немного больше других усадеб». Что касается Ракомы и Городища, где также пребывали князья, то они удалены были от города еще на большее расстояние, чем Ярославово Дворище. Экстерриториальность князя, по В. Л. Янину, свидетельствует «о вторичности его власти по отношению к автохтонным политическим институтам», и прежде всего к вечу.{206} В. Л. Янин противопоставляет новгородскую экстерриториальность «обычному порядку вещей», наблюдаемому в других стольных городах Руси. На поверку, однако, оказалось, что подобная экстерриториальность не была чужда Киеву, Пскову, Смоленску, городам Северо-Восточной Руси.{207} Уже это обстоятельство делает позицию В. Л. Янина неустойчивой.{208} Поэтому экстерриториальность новгородских князей, о которой пишет В. Л. Янин, нуждается в дополнительном осмыслении. Интересное объяснение ей предлагает А. В. Петров: «Можно считать, что изолированное положение резиденций древнерусских князей по отношению к основным кварталам их столиц было обусловлено традицией, которая восходила к отмеченным Д. Фрэзером особенностям первобытной идеологии, утверждавшей необходимость некоторой изоляции вождя-правителя. С этой точки зрения, традиционная экстерриториальность древнерусских князей убедительно свидетельствует не о вторичности и чужеродности княжеской власти, а как раз наоборот, об исконности и исключительной древности данного института».{209} Принимая в принципе предположение А. В. Петрова об отражении первобытных представлений о власти вождя в особенностях размещения княжеских резиденций на Руси, заметим, что это — не. прямое отражение, а трансформированное, осложненное социально-политическими сдвигами и сменой древних князей восточного славянства пришлой генерацией правителей, получившей имя Рюриковичей. Чужеродность Рюриковичей относительно восточнославянского общества не могла не повлиять на их взаимоотношения с туземцами. В результате на измененные временем архаические представления о жилище вождя наложились новые понятия, возникшие у восточных славян вследствие появления у них в качестве властителей норманнских конунгов, а также их потомков, что и породило ту экстерриториальность князей в древнерусских городах, которая прослеживается в источниках.

Итак, мысль о новгородских князьях как привитом извне институте должна быть отвергнута. Ильменские словене имели своих вождей (князей) и до прихода варягов. Институциализация власти у них шла тем же путем, что и у других древних народов, известных этнографической науке.{210} Пришли они и к учреждению старейшинства.

В Воскресенской летописи читаем: «И пришедше Словене с Дуная и седше у езера Ладожъского, и оттоле прииде и седоша около озера Илменя, и прозвашася иным именем, и нарекошася Русь рекы ради Руссы, иже впадоша во езеро Илмень; и умножився им, и соделаша град и нарекоша Новград, и посадиша старейшину Гостомысла…»{211} По совету Гостомысла новгородцы отправляются за князем в Прусскую землю: «И в то время в Новегороде некой бе старейшина, именем Гостомысль, скончиваеть житие, и созва владалца сущая с ним Новаграда и рече: „Совет даю вам, да послете в Прускую землю мудрые мужи и призовете князя от тамо сущих родов”».{212} Посажение в Новгороде старейшиной Гостомысла знают и другие поздние летописи, сохранившие в своем составе древние известия.{213}

А. А. Шахматов возводил сведения о Гостомысле к предполагаемому им новгородскому своду 1167 г.{214} Но Д. С. Лихачев поставил под сомнение само существование этого свода.{215} Проникновение известий о Гостомысле в летописи он связал с составлением свода 1418 г. при митрополите Фотии. «Решительной новостью» Фотиева свода «явилось использование народных эпических преданий о богатырях Алеше Поповиче, Адрияне Добрянкове, Демиане Куденевиче, Рогдае Удалом, Добрыне и др. Имена их были включены в летопись. На основе народных преданий в свод Фотия были включены и известия о построении Владимиром I Святославичем города на Клязьме… и упоминание о Гостомысле — „старейшине” новгородском…».{216} В. Л. Янину кажется более вероятным заимствование сводом Фотия известия о Гостомысле из Списка новгородских посадников, помещенного в Новгородской Первой летописи младшего извода под 989 г. В Список же оно попало благодаря устной традиции.{217} По мнению же Р. П. Дмитриевой, сведения о Гостомысле, содержащиеся в Воскресенской летописи, взяты из «Сказания о князьях владимирских».{218}

Предположения В. Л. Янина и Р. П. Дмитриевой не вполне корректны, ибо в Списке Гостомысл именуется посадником,{219} а в «Сказании» — воеводой,{220} тогда как в летописях он назван старейшиной. Поэтому прямого заимствования здесь нет. Летописцы, по-видимому, располагали и какими-то иными источниками, — помимо тех, что оказались под руками у В. Л. Янина и Р. П. Дмитриевой.

При выработке суждений о характере и степени достоверности известий о Гостомысле необходимо учесть и другие варианты повествований, где говорится о нем. В Иаокимовской летописи, например, Гостомыслу приписывается княжеское достоинство. При этом всячески выпячиваются его общественные заслуги. «Людие же, — рассказывает святитель Иоаким, — терпяху тугу велику от варяг, пославшие к Буривою, испросиша у него сына Гостомысла, да княжит во Велице граде. И егда Гостомысл приа власть, абие варяги бывшия овы изби, овы изгна, и дань варягом отрече, и, шед на ня, победи, и град во имя старейшаго сына своего Выбора при мори построй, учини с варяги мир, и бысть тишина по всей земли. Сей Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем его любим, расправы ради и правосудна. Сего ради вси окольни чтяху его и дары и дани даюсче, купуя мир от него. Многи же князи от далеких стран прихождаху морем и землею послушати мудрости, и видети суд его, и просити совета и учения его, яко тем прославися всюду».{221}