Игорь Фроянов - Октябрь Семнадцатого (Глядя из настоящего)

О том же вспоминает и Витте: "Господа кадеты, узнав о старании моем совершить заем, действовали в Париже, дабы французское правительство не соглашалось на заем ранее созыва Государственной думы, указывая на то, будто бы правительство государя не может совершить заем без апробации Думы. Эту миссию исполняли в Париже, являясь к французским государственным деятелям, между прочим князь Долгоруков — кадет и затем член Государственной думы, в сущности весьма порядочный человек, хотя не отличающийся политическими талантами, а также Маклаков, член третьей Государственной думы, также совершенно порядочный человек и к тому же большого ума и таланта. Я уверен, что эти лица теперь с горестью в душе вспоминают об этих едва ли патриотических шагах, и оправданием им может служить только то, что тогда значительная часть России, особливо России мыслящей, находилась в состоянии невменяемости, в состоянии опьянения напитком, составленным из позора (Японская война) и более ста лет жданного кажущегося обладания политическим яблоком свободы (17 октября). Эти лица увлекались и все-таки остались тем, чем были-людьми безусловно порядочными, а сколько таких, которые в то время орали о свободе, о необходимости ограничить ненавистную бюрократию (понимай государя императора), а ныне чуть ли не служат в охранке и во всяком случае запродали себя за ордена, чины, теплые местечки или прямо "темные деньги"…".[198] (Как это походит на нынешних "демократов"!).

Против российского займа выступали не только определенные финансовые группировки, либералы и либеральная пресса, но и Германия. Германия сначала старалась всячески оттянуть момент заключения соответствующего соглашения, но когда к нему подошли вплотную, тогда она "коварно приказала своим банкирам не принимать участие в займе".[199] Необходимо заметить, что "вслед за Германией от участия в займе отказался и Морган, к которому лично весьма благоволил Вильгельм и который всегда, несмотря на демократизм американца, очень дорожил вниманием столь высоко коронованной особы".[200] Витте не без основания предполагал, что Дж. П. Морган "ушел на попятный двор не без влияния германского правительства".[201]

Германское правительство, банкиры, отказавшиеся финансировать русских, либералы всяких оттенков, выступавшие против займа, конечно же, прекрасно понимали опаснейшее положение, в котором находилась Россия. А это означает, что им были нужны революционные потрясения в России, чреватые крушением российского самодержавия.

Важно отметить, что Германия в этом деле оказалась в согласии (если не в союзе) с "еврейским синдикатом банкиров", по терминологии С. Ю. Витте. Это согласие (или союз) позволяет несколько иначе взглянуть на проблему "немецких денег" в подготовке русской революции вообще и на деятельность "купца революции" Парвуса в частности.

Шум вокруг "немецких денег", которые получали большевики для подготовки и проведения революции в России, был поднят едва ли не сразу после февральского переворота. Ленин и большевики обвинялись в шпионаже на пользу Германии. "Во что бы то ни стало обвинить кого-либо из большевиков в шпионстве! — таков пароль теперь", — писал Ленин в июле 1917 г.[202] Дело кончилось тем, что Временное правительство издало приказ об аресте Ленина. Возник вопрос о явке его на суд.

Ленин, находясь в подполье с 5 (18) июля, не исключал подобной явки, полагая необходимым добиться открытого суда, чтобы публично отвести от себя обвинения. Но VI съезд РСДРП(б), работавший 26 июля (8 августа)-3 (16) августа 1917 г. принял резолюцию, в которой высказался против явки своего вождя на суд, ибо "не суд, а травля интернационалистов, вот что нужно власти. Засадить их и держать-вот что надо гг. Керенскому и К°. Так было (в Англии и Франции) — так будет (в России)". Все это-большевистская версия происходившего.[203]

Дымный шлейф разоблачений потянулся и далее. Причем все чаще и чаще в этой связи стало всплывать имя Парвуса. С. П. Мельгунов, историк и публицист. один из руководителей партии народных социалистов будучи в эмиграции, написал несколько книг по истории Февральской и Октябрьской революций, а также гражданской войны 1918–1920 гг. Среди них — "Золотой немецкий ключ большевиков". Там читаем: "В кармане Парвуса, связанного и с социалистическим миром, и с министерством иностранных дел, и с представителями генерального штаба, надо искать тот "золотой немецкий ключ", которым открывается тайна необычайно быстрого успеха ленинской пропаганды".[204]

Вопрос о "немецких деньгах" поднимал и знаменитый Э. Бернштейн. В одной из берлинских газет он писал:

"Известно, и лишь недавно это вновь было подтверждено генералом Гофманом, что правительство кайзера по требованию немецкого генерального штаба разрешило Ленину и его товарищам проезд через Германию в Россию в запломбированных салон-вагонах с тем, чтобы они могли в России вести свою агитацию… Ленин и его товарищи получили от правительства кайзера огромные суммы денег на ведение своей разрушительной агитации. Я об этом узнал еще в декабре 1917 года. Через одного моего приятеля я запросил об этом одно лицо, которое, благодаря тому посту, который оно занимало, должно было быть осведомлено, верно ли это. И я получил утвердительный ответ. Но я тогда не мог узнать, как велики были эти суммы денег и кто был или были посредником или посредниками (между правительством кайзера и Лениным). Теперь я из абсолютно достоверных источников выяснил, что речь шла об очень большой, почти невероятной сумме, несомненно больше пятидесяти миллионов золотых марок, о такой громадной сумме, что у Ленина и его товарищей не могло быть никакого сомнения насчет того, из каких источников эти деньги шли".[205]

Тема "немецких денег" и их роли в Октябрьской революции усердно разрабатывалась в зарубежной историографии. В нашей стране она оставалась по понятным причинам за пределами круга научных интересов. И только сейчас данная тема становится предметом исторического исследования, впрочем, не только предметом исследования, но, к сожалению, и средством политических спекуляций. Характерным примером таких спекуляций является книга Д. А. Волкогонова о Ленине, где имеется специальный раздел "Парвус, Ганецкий и "немецкий ключ"?".[206]

Автор уведомляет, что он "в своей книге не может обойти вопрос о так называемом "немецком факторе" в русской революции. Этому вопросу посвящена обширная литература, особенно за рубежом. Русские марксисты предпочитали об этом не говорить, следуя просьбе Ленина…: "еще и еще раз просим всех честных граждан не верить грязным клеветам и темным слухам"… Просим… не верить. И все. Как же дело было в действительности? Были ли прямые (или косвенные) договоренности большевиков и германских представителей в вопросах "пропаганды мира" (именно так всегда предпочитали публично говорить в Берлине, касаясь этой щекотливой темы)? Получали ли большевики немецкие деньги "на революцию"?".[207] Ответ такой: "Автор настоящей книги в результате анализа огромного количества самых различных советских и зарубежных материалов пришел к выводу, что "немецкий фактор" не мистификация, а историческая тайна, с которой уже давно шаг за шагом стягивается непроницаемой полог".[208] В другом месте своей книги Д. А. Волкогонов не без пафоса замечает: "Могу еще раз убежденно сказать, что "немецкие деньги"-не клеветническая мистификация, как неизменно утверждали большевики, а большая историческая тайна. Находя, "откапывая" все новые и новые свидетельства и факты, мы постепенно ее открываем".[209] Однако в книге о Льве Троцком автор неожиданно сам подрывает свое убеждение: "Передавал или не передавал Парвус деньги большевикам-об этом можно еще спорить".[210]

После целого ряда исследований и особенно в свете того, что проделывает сейчас Запад с Россией, "немецкие деньги" приобретают исторически реальные очертания.[211] Однако их нельзя замыкать исключительно не Ленине и большевиках, как это делают Волкогонов к ему подобные "историки".

В. Д. Набоков, принадлежавший к руководству партии кадетов и управлявший делами Временного правительства, вспоминая о его заседаниях, приводит подробности, весьма показательные в данном отношении "В какой мере германская рука активно участвовала Е нашей революции, — это вопрос, который никогда, надо думать, не получит полного исчерпывающего ответа. По этому поводу я припоминаю один очень резкий эпизод, произошедший недели через две, в одном из закрытых заседаний Временного правительства. Говорил Милюков, и не помню, по какому поводу, заметил, что ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли свою роль в числе факторов, содействовавших перевороту. Оговариваюсь, что не помню точных его слов. но мысль была именно такова и выражена она была достаточно категорично. Заседание происходило поздно ночью, в Мариинском дворце. Милюков сидел за столом. Керенский, по своему обыкновению, нетерпеливо и раздраженно ходил из одного конца залы в другой. В ту минуту, как Милюков произнес приведенные мною слова, Керенский находился в далеком углу комнаты. Он вдруг остановился и оттуда закричал: "Как? Что Вы сказали? Повторите!" и быстрыми шагами приблизился к своему месту у стола. Милюков спокойно и, так сказать, увесисто повторил свою фразу. Керенский словно осатанел. Он схватил свой портфель и, хлопнув им по столу, завопил: "После того, как г. Милюков осмелился в моем присутствии оклеветать святое дело великой русской революции, я ни одной минуты здесь больше не желаю оставаться". С этими словами он повернулся и стрелой вылетел из залы. За ним побежали Терещенко и еще кто-то из министров, но, вернувшись, они сообщили, что его не удалось удержать и что он уехал домой (в министерство юстиции, где он тогда жил). Я помню, что Милюков сохранил полное хладнокровие и на мои слова ему: "Какая безобразная и нелепая выходка!" отвечал: