Елизавета I - Кэролли Эриксон

всей стране, а в северных и западных ее районах в особенности, нищета то и дело приводила к хлебным бунтам и вспышкам насилия против королевских чиновников. Царствование Елизаветы подходило к концу не в обстановке процветания и мира, на что она вполне могла рассчитывать двадцать лет назад, а под стоны голодающих и озлобленные выкрики тех, кто вынужден был кормить детей мясом дохлых собак и кошек или листьями крапивы. Такие люди нуждались в избавителе, и стоило их хоть каким-нибудь образом подтолкнуть, как они во главе с Эссексом могли развязать настоящее восстание.

Однако же, когда в феврале 1601 года наступил момент испытания народной верности, люди стали на сторону королевы. Не находящий себе покоя и снедаемый тщеславием, Эссекс задумал захватить дворец и Тауэр, а затем подвигнуть лондонцев на бунт. Елизавета, заранее узнавшая об этих планах, позаботилась об усиленной охране, что поставило графа перед выбором: либо прийти с повинной, либо обратиться непосредственно к народу.

Он понесся по улицам столицы с криком: «Именем королевы! Именем королевы! Меня собираются убить!» Но хотя эта бешеная скачка вызвала немалый переполох и за Эссексом последовало несколько сотен вооруженных людей, попытка его с самого начала была обречена на провал. На улицах были и люди королевы. Объявив Эссекса изменником, они распорядились поставить на его пути баррикады. Не имея союзников в Совете, лишенный источников дохода, необходимого для ведения полномасштабной гражданской войны, Эссекс мог рассчитывать только на свое солдатское мужество да на поддержку простолюдинов. Выступи он в подходящий момент — хватило бы и этого, но без плана, без должной подготовки успеха быть не могло. Эссекса вскоре схватили и предали казни.

Так разрешился последний кризис царствования Елизаветы. Недовольство не утихло, ропот продолжался, королеве по-прежнему угрожали смертью, но нового Эссекса, готового стать во главе недовольных, не оказалось, и к тому же над троном уже витал дух нового правителя, готовый в любой момент воплотиться.

Королю Шотландии Якову VI постоянно нашептывали или хотя бы намекали, что ее величество Елизавета больна и жизнь ее в опасности. Между тем Яков являлся бесспорным преемником Елизаветы, хотя официально таковым провозглашен не был; во всяком случае, предвидя его воцарение, сына Якова Генриха называли принцем Уэльским. Яков сейчас оказался в таком же положении, в каком была Елизавета в годы царствования своей сестры. Между одним из его приближенных и человеком Сесила завязалась конфиденциальная переписка касательно действий, долженствующих последовать за смертью королевы английской: как передать сообщение об этом на север, как провозгласить нового короля, сколько вооруженных людей и артиллерии подтянуть ко дворцу, чтобы подавить возможные волнения. Один за другим, с письмами и подарками, к Якову прибывали вельможи из Лондона, всячески льстя ему и умоляя не оставить своим попечением, когда он появится в столице. То, что поднимающееся солнце интересовало их куда больше заходящего, было только естественно, и тем не менее поведение подданных глубоко уязвляло Елизавету, заставляя то и дело повторять: «Mortua sed non sepulta» — «Мертва, но не погребена».

Если по виду нельзя было сказать, что она испытывала угрызения совести из-за Эссекса, то это не значит, что в душе Елизавета не оплакивала его судьбу. Оплакивала, как тосковала и по старому Сесилу, при мысли о котором на глазах у нее часто выступали слезы; как вспоминала с горечью и слуг, и друзей, которых ей довелось пережить. Порой совершенно внезапно, без всякой видимой причины Елизавета при мысли о собственной бренности заливалась слезами. Даже не сама смерть ее пугала, а то, что встретить ее наверняка придется одной. Эссекс был последним из по-настоящему близких ей людей. Теперь, когда его не стало, даже печалями поделиться было не с кем, и это ее мучило.

Уход королевы, писал секретарь Эссекса сэр Генри Уоттон, пусть даже и мирный, всегда воспринимается тяжелее, чем уход короля. Но вообще-то печальны все закаты. Как ни пыталась Елизавета победить тоску, слишком многое угнетало ее. Все привыкли считать ее если и не святой, то великой, и что же? При всем своем величии она оставляет преемнику королевство в состоянии неопределенном и тяжелом, с разрушенной экономикой, огромными долгами, религиозными распрями, королевство, где жестоко преследуют католиков и где много, слишком много нищих и обездоленных.

Взрыв верноподданнических чувств, который вызывало одно ее появление у сентиментальных англичан, все еще радовал сердце Елизаветы, однако она слишком хорошо знала, сколь зыбки эти чувства. На этот счет у нее не было никаких иллюзий: она ничуть не сомневалась в том, что наступит час и люди будут столь же восторженно приветствовать короля Якова, как приветствуют сейчас ее.

Месяцы, последовавшие за неудачным выступлением Эссекса в 1601 году, были едва ли не из худших за все время царствования Елизаветы. Она сильно сдала и физически, и душевно, так что даже вопреки обыкновению мало выходила и почти все время проводила в одиноком раздумье.

Правда, гостеприимство знати все еще доставляло ей удовольствие. Роберт Сидни, младший брат Филиппа, оставил описание ее визита в свой дом осенью того же, 1601 года.

Это был старый королевский выезд, только в миниатюре. Появление Елизаветы приветствовали шесть трубачей и шесть барабанщиков. Хозяин и хозяйка вышли встретить королеву в лучшем своем одеянии: он — в роскошном новомодном камзоле, она — в алой юбке с золотым шитьем. Сын хозяев произнес приветственную речь, на которую Елизавета ответила с изящной краткостью, вслед за чем на галерее заиграла музыка и начались танцы, за которыми Елизавета наблюдала с неподдельным удовольствием. Далее подали легкую закуску; королева съела два сладких кекса и пригубила вина из золотого кубка, и гости в сопровождении хозяев отправились посмотреть на конные состязания молодежи — подобие рыцарского турнира.

Елизавета воистину отдыхала душой. Одетая по случаю праздника в платье из тончайшего шелка, она покойно сидела на импровизированном троне, с живым интересом наблюдая за происходящим. Ее радовало, что женщины одна за другой выходили из танцевального круга, чтобы склониться перед нею, и если принять участие в танцах у королевы явно не хватало сил, то прогуляться по дому она вполне могла. Правда, переходя из комнаты в комнату, Елизавета сильно утомилась, так что даже пришлось, поднимаясь по лестнице, на кого-то опереться, но тем не менее, уезжая, она высказала желание когда-нибудь вернуться.

Несколько недель спустя Елизавета при полном параде появилась в зале заседаний королевского Совета в Уайтхолле и обратилась со своей последней и, наверное, самой прочувствованной речью к членам палаты общин, закрывая парламентскую сессию, знаменовавшую полную утрату королевой политической опоры в стране. Она поблагодарила парламентариев за верную службу и