Александр Сидоров - Великие битвы уголовного мира. История профессиональной преступности Советской России. Книга первая (1917-1940 г.г.)

Смакование сюжета об ограбленных толстосумах в середине 20-х годов становится одним из излюбленных мотивов как городского фольклора, так и эстрады. Примером тому — душещипательный городской романс «Кирпичики». Наряду с «Маршем Будённого» и «Стенькой Разиным», «Кирпичики» были одной из самых популярных песен. Автор музыки — Валентин Кручинин, слов — поэт Павел Герман (автор таких шлягеров, как романс «Только раз бывает в жизни встреча» и «Авиамарш» — «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»). Что касается содержания «Кирпичиков», первоначально речь шла о тяжёлой судьбе безработных:

Где-то в городе, на окраине,Я в рабочей семье родилась,Лет шестнадцати, горе мыкая,На кирпичный завод подалась.На заводе я Сеньку встретила,И с тех пор, как заслышу гудок,Руки вымою и бегу к немуВ мастерскую, накинув платок.Но, как водится, безработицаПо заводу ударила вдруг.Сенька вылетел, а за ним и я,И ещё двести семьдесят душ.

Далее — в том же духе. Завершается романс оптимистической картиной о том, как «После вольного/ Счастья Смольного/ Развернулась рабочая грудь» и пролетарии «по камешку, по кирпичику/ Собирали весь этот завод».

Писатель А. Яковлев сообщал:

Знаменитые «Кирпичики» облетели Москву в три месяца: в феврале прошлого (1925. — А.С.) года на юбилейном вечере по случаю 100-летия Малого театра группа молодых актёров впервые пропела эту песенку, а во время первомайских торжеств «Кирпичики» уже распевались за Пресненской заставой фабричными девушками.

Дальнейшая судьба песни складывалась по законам фольклорного жанра: стали возникать варианты, посвящённые злободневным темам — растратчикам, алиментам и проч.:

Куплетист Креминский выступил с пародией, которая называлась «Кирпичиада». Он показал, как эту песню пели бы в хоре, оперетте, в русском хоре, как её изобразила бы цыганская певица, как исполнили бы её в художественном чтении и, наконец, в драме» (И. Набатов. «Заметки эстрадного сатирика»).

По мотивам «Кирпичиков» был создан одноименный фильм, вышедший на экраны в конце 1925 года, в котором судьба работницы Маруси и кочегара Семёна разворачивается на историко-революционном фоне. Песня пользовалась огромной популярностью не только в 20-е годы, но и на протяжении последующих нескольких десятков лет.

Но одной из самых известных переработок «Кирпичиков» (которая сохранилась вплоть до наших дней, когда уже первоисточник совершенно забыт) оказалась «уркаганская», которую с огромным удовольствием распевали в дальнейшем уголовники по тюрьмам и лагерям. В новом варианте всё сводилось к тому, как ловко была ограблена вечером парочка «буржуев»:

Где-то в городе, на окраине.Где стена закрывает проход,Из кино вдвоём с модной дамочкойШёл, шикарно одет, паренёк.

А навстречу им в переулочкеТрое типов каких-то идут:«Разреши, браток, папиросочку,Не сочти ты, товарищ, за труд».

А на дамочке шубка беличья,И поверх — воротник из бобра,А как вынул он портсигарчик свой —В нём без малого фунт серебра!

Ну, как водится, безработица —«Скидавайте штаны и пинджак!»Усадили их на кирпичикиИ велели ботинки сымать…

Кавалер хотел воспротивиться,Но с бандитом шутить не моги:Даст кирпичиком по затылочку —Разлетятся на части мозги!

Горько плакала эта дамочка,Утирая слезу рукавом:«Как пойдём мы в ночь непроглядную,В непролазной грязи босиком?»

И ответил ей жулик ласково:«Выбирайте посуше вы путь —И по камешкам, по кирпичикамДоберётесь домой как-нибудь!»

Жалко, не было тут фотографаЭту бедную пару заснять:Она, дамочка, в панталончиках,А на ём и кальсон не видать!!

Таким образом, лихой грабёж «буржуев» становился предметом любования, поводом для злорадства, для издевательства.

Разумеется, подобные настроения в обществе не могли не влиять на формирование мировоззрения самой уголовной среды.

«Мы сдали того фраера…»

Борьбе против политического бандитизма и натравливанию преступников на зажиточных граждан сопутствовала также широкая пропагандистская кампания, целью которой было насаждение в обществе шпиономании, подозрительности к окружающим. Одной из распространённых тем литературы и средств массовой информации в конце 20-х годов было нелегальное прибытие белоэмигрантов из-за границы. Чуть ли не ежедневно появлялись в газетах рассказы о поимке всевозможных шпионов, террористов и диверсантов (В. Ульрих. «Белобандиты и их зарубежные хозяева» и пр.). А уж писатели вовсю давали волю своему творчеству. Рассказ М. Булгакова «Ханский огонь» (помещик возвращается в усадьбу, где при новой власти организован музей) — 1924 г.; пьеса Б. Ромашова «Конец Криворыльска» (бывший врангелевский офицер вместе с профессиональным шпионом приходит к своему отцу с вредительским заданием) -1926 г.; повесть А. Н. Толстого «Василий Сучков» (похождения шпиона, ставшего уголовником) — 1927 г.; повесть Н. Чуковского «Княжий угол» (эсер, прибывший из-за кордона, пытается организовать антисоветский мятеж) -1927 г. и множество других произведений формировали у обывателя подозрительность и неприязнь по отношению к «бывшим», доходившую до ненависти. Не грех, впрочем, вспомнить и роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» (1928 г.), где высмеяны доверчивые «контрреволюционеры», которых дурачит ловкий мошенник Остап Бендер.

В сознание обывателя внедрялся образ ГПУ как «первого друга и защитника» рабочих и крестьян. Провозглашалась необходимость сотрудничества с этим учреждением как дело чести и доблести каждого гражданина. ГПУ — Главное политическое управление при НКВД (Народном комиссариате внутренних дел) — заменило в 1922 году печально известную ЧК. Перед ГПУ ставилась цель: борьба с контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом (на деле функции были, конечно, шире — преследование партийных оппозиций, подавление церкви, контроль за нэпманами и пр.). Чтобы ярче представить атмосферу тех лет, процитируем отрывок из «Ненаписанной книги» М. Кольцова:

Представьте себе белогвардейца, приехавшего осуществить заговор в Советской стране. Пускай даже он прибыл со всякими предосторожностями и поселился у своего друга, белогвардейца же; пусть ГПУ о нём не подозревает… Но ГПУ теперь опирается на самые широкие круги населения… Если белый гость покажется подозрительным, им заинтересуется фракция жилтоварищества. На него обратит внимание комсомолец-слесарь, починяющий водопровод. Прислуга, вернувшись с собрания домашних работниц, где стоял доклад о внутренних и внешних врагах диктатуры пролетариата, начнёт пристально всматриваться в показавшегося ей странным жильца. Наконец, дочка соседа, пионерка, услышав случайно разговор в коридоре, вечером долго не будет спать, что-то, лёжа в кровати, взволнованно соображать. И все они, заподозрив контрреволюционера, шпиона, белого террориста, — все они вместе и каждый в одиночку не будут даже ждать, пока придут их спросить, а сами пойдут в ГПУ и сами расскажут оживлённо, подробно и уверенно о том, что видели и слышали. Они приведут чекистов к белогвардейцу, они будут помогать его ловить, они будут участвовать в драке, если белогвардеец будет сопротивляться… Во время последней полосы белых террористических покушений целые группы ходоков из деревень приходили за двести вёрст пешком в город, в ГПУ, сообщить, что в деревне, мол, появилась политически подозрительная личность.

К 1927 году тема «политического бандитизма» достигает апогея. В это время в обществе витает призрак надвигающейся войны. Что называется, «в воздухе пахло грозой», на международной арене обстановка всё более накалялась. Полицейский налёт на советское торгпредство в Лондоне, разрыв по инициативе британского министра иностранных дел Остина Чемберлена дипломатических отношений Англии с СССР, убийство советского полпреда в Варшаве П. Л. Воейкова, постоянные сообщения о диверсиях и террористических актах сеяли среди населения панику.