Елизавета I - Кэролли Эриксон

матросы и офицеры отправились в собор помолиться и смыть грехи. В плавании их сопровождали почти двести монахов, исправно служивших мессу и принимавших исповедь. На рассвете и закате у мачт собирались и пели религиозные гимны мальчики из церковного хора, матросам же было строго-настрого запрещено богохульствовать. Слова-пароли на каждый день: на понедельник — «Дух Святой», на вторник — «Святая Троица», на среду — «Святой Яков», на четверг — «Ангелы» и так далее — служили напоминанием о высшем смысле начавшегося похода. «Все вы, от самых малых до самых больших, — напутствовал моряков король Филипп, — должны понимать, что цель нашей экспедиции — вернуть в лоно церкви страны, находящиеся ныне в руках врагов веры. Не забывайте же о своей миссии, и Бог да пребудет с вами».

«Бог пребудет с нами» — в это верил и герцог Медина, а особенно укрепился в этой вере после того, как один монах, этот святой человек, высказал в разговоре с ним убежденность, что победа в грядущей войне окажется на стороне испанцев. Да и ближайшие помощники герцога, люди с изрядным боевым опытом, не сомневались в победном исходе, хотя откровенно признавали, что англичане имеют преимущество в артиллерии и маневренности. «Мы бьемся за святое дело, — говорил один из них. — Мы выступаем против англичан, веруя в чудо».

И тем не менее, окидывая взглядом из своей каюты на флагманском корабле потрепанные суда, зашедшие на ремонт в гавань Коруньи, адмирал пребывал в угрюмых раздумьях. Пусть так, их поход в руках Всевышнего, но отвечает-то за него он, и эта ответственность тяжким бременем придавливала его к земле. Даже неопытному моряку вроде него было видно, что легкие галеры, быть может, представляющие собою грозную силу в водах Средиземноморья, в качестве океанских судов не годятся. Громоздкие, неповоротливые торговые суда постоянно отставали от быстроходных галеонов. Шторм, в который попала «Армада», лишь подчеркнул ее уязвимость, однако же и при благоприятных условиях стоило еще и еще раз взвесить перспективы всего предприятия.

«Идти в наступление, даже и имея в своем распоряжении силы, отнюдь не превосходящие силы неприятеля, дело рискованное, — писал королю Медина, — а когда этих сил меньше, тем более что людям не хватает опыта, этот риск увеличивается многократно». «Вынужден признать, — продолжал адмирал, — что мало кто среди моих людей (если таковые имеются вообще) способен оказаться на высоте стоящей перед ними задачи». И он с педантичностью принялся перечислять конкретные трудности в надежде на то, что король, известный своим трезвомыслием и вниманием к деталям, в полной мере оценит невыгоды положения «Армады». «Я со всем тщанием изучил ситуацию, и Ваше Величество можете быть уверены в серьезности моих слов, когда я утверждаю, что мы чрезвычайно слабы. На мой взгляд, риска можно было бы избежать, заключив с противником почетный мир», — предлагал Медина.

Письмо герцога обескуражило Филиппа, к тому же и Парма из своего голландского далека оценивал положение примерно таким же образом (число его солдат уменьшилось с тридцати тысяч до семнадцати, а ведь надо еще позаботиться о тыле; при таких обстоятельствах перспективы наступательной операции выглядели, с его точки зрения, весьма зыбкими). Но сомнения короля длились недолго. Всякого рода трудности, пусть даже весьма значительные, не должны препятствовать осуществлению божественной миссии. В королевской часовне Эскориала каждый день служили мессы и молебны; по улицам испанских городов и деревень толпы людей проносили изображение Святой Девы, взывая к Божьему благословению «Непобедимой армады». Адмиралу следует уверовать в благополучный исход, в то, что он и его люди справятся с любыми препятствиями. Король Филипп распорядился продолжить поход.

Герцогу Медине оставалось только повиноваться, и 12 июля, дождавшись конца ремонтных работ, он отдал приказ поднять якоря.

Ровно через неделю капитан английского барка, патрулировавшего выход в Ла-Манш, заметил вдалеке испанскую флотилию и немедленно передал сообщение в Плимут. К вечеру все побережье осветилось сигнальными огнями, отблеск которых (как и густые клубы дыма) был виден и в местности, достаточно отдаленной от пролива, и даже на противоположной стороне, в Дюнкерке. В течение считанных часов огненная цепочка протянулась на северо-запад, достигнув к утру Шотландии. Испанцы пошли войной на Англию. Впереди — решающее сражение.

Через три дня в столице стало известно, что «Армада» находится на расстоянии выстрела от английских берегов. Елизавета назначила Лестера командующим королевскими силами, сосредоточенными в Тилбери. Это назначение придало новые силы старому графу, который после неудачной голландской кампании равным образом страдал от холодности королевы и медленно сводящей его в могилу болезни. Он даже не представлял себе, что годы окажут на него столь угнетающее воздействие. Брак его стал чистой формальностью, чему в немалой степени способствовали утраты (его сын от Летиции умер в младенчестве от эпилепсии — враги Лестера утверждали, что это Божья кара отцу-нечестивцу). Появившаяся незадолго до того книга «Лестерия» воспроизводила в самых выразительных подробностях все связанные с его именем скандалы. В чем только Лестера не обвиняли: в том, что он соблазнил чуть ли не всех фрейлин королевы (при этом он якобы одновременно жил и с солидными матронами, и с их дочерьми); в том, что он убивал всех, кто стоял на его пути к власти и богатству; и вообще Лестер — это исчадие ада, носитель всех пороков, что и сделало его самым ненавидимым в Англии человеком. Годы, отмеченные развратом и преступлениями, писал анонимный автор этой книги, превратили его в моральную и физическую развалину, и, возможно, это утверждение было не так уж далеко от действительности.

Всеобщая ненависть и зависть к его положению при дворе, к богатству превращали графа в мишень для всякого рода заговоров и покушений. В некоторых из заговоров, направленных против королевы, фигурировало и его имя, а в 1587 году положение Лестера сделалось и вовсе шатким — в угрозах не было недостатка, и звучали они поистине страшно. Либо говорили, что подожгут его дом и он задохнется в дыму, либо отравят при помощи, скажем, специальной жидкости, которую подмешают к духам.

В начале 1588 года Лестер отправил послание королеве, умоляя ее хотя бы в какой-то степени вернуть ему, угнетенному и изнемогающему, свое высокое благоволение. Назначение в Тилбери и стало запоздалым ответом на эту мольбу, и хотя граф понимал, что носит оно при всей звучности титула, присвоенного ему (лорд-распорядитель, командующий королевскими силами сопротивления иноземному вторжению), скорее характер символический — реальной власти было немного, — он его с радостью принял.

Елизавета отправила Лестера в Тилбери со словами «большого ободрения». Королевский призыв к самым решительным, несмотря на годы и болезни, действиям разогрел тщеславие графа. «Следует приложить все усилия к тому, чтобы отогнать грозного противника от