Розалин Майлз - Я, Елизавета

– Надо заключить мир! – в слезах взывала я к каждому встречному и поперечному. Однако непреклонные лица моих лордов говорили:

«Быть войне».

Теперь я особенно нуждалась в чистой преданности нового обожателя, в том, чтобы меня развлекали и отвлекали. Он привез ко двору своего нового друга. Кита Бланта, на пару они восхищались мной и сражались в мою честь на турнирах. И в награду я сделала его своим шталмейстером, как некогда Робина.

Однако военные советники не отставали, теребили, ниточку за ниточкой растаскивали ткань моего душевного мира.

– Посудите сами, мадам! – убеждал кузен Говард, лорд-адмирал, устремив на меня пронзительный взор. – У испанского короля десять, двадцать, сорок тысяч человек меньше чем в двадцати милях от нас, под командованием герцога Пармского! У Азорских островов его флот разбил порту гальцев, захватил их галион.

У Терсейры он нанес поражение французам, испанский адмирал похваляется, что готов хоть через неделю бросить на Англию шестьсот кораблей и восемьдесят пять тысяч солдат. Мы подрываем его религию, грабим его суда, поддерживаем его мятежных подданных, узурпировали «его» трон. Что мешает ему нас уничтожить?

– О, Чарльз!

За четко очерченным мужественным английским лицом я видела прежнего мальчика, сына моего старого дяди Говарда. Как быстро сыновья сменяют отцов!

И все же верно, что Испания не страшится теперь разбитой Франции и что со смертью Марии я потеряла и эту мою защиту…

– Но мы не знаем, действительно ли Филипп так нас ненавидит! – возражала я.

– Дайте мне денег, мадам, и узнаем!

Уолсингем, хоть и пожелтел после болезни, ничуть не утратил внутреннего огня.

– За деньги можно узнать что угодно! Мы выведаем, собирается ли он напасть из Нидерландов или послать войска морем, а если так, то на скольких кораблях и под чьим командованием, куда, когда и что намерен делать потом. Миледи, клянусь, как только испанский король поковыряет в ухе, вы об этом узнаете, и даже узнаете точный вес наковырянной серы!

– Проклятье, Уолсингем, опять деньги?

Сколько?

Que voulez-vous?

Что мне оставалось делать?

К весне восемьдесят восьмого – все-таки Уолсингем гений! – мы знали все, что хотели, и даже больше. Каждый день приносил новые тревожные вести.

– Сто тридцать кораблей стоят в лиссабонском порту, в первой линии двадцать больших галионов, десять галеасов и пять новооснащенных купеческих судов, полностью вооруженных и готовых к отплытию, – мрачно докладывал Уолсингем военному кабинету. – Во второй линии шестьдесят с лишним галионов, каждый вдвое больше самого большого нашего корабля, и с ними семьдесят транспортных и разведывательных судов.

Армада.

В мертвой тишине каждый из нас видел лес мачт, видел гордо рассекающие воду плавучие крепости выше лондонского Тауэра. Уолсингем тем временем продолжал:

– Король Филипп поручил командование флотом первому из своих сановников, герцогу Медине Сидония. Он набрал девять тысяч матросов, две тысячи галерных рабов, почти три тысячи пушек и более двадцати тысяч солдат.

Нас мало… безнадежно мало…

А Уолсингем все бубнил:

– Герцогу Пармскому в Нидерландах приказано встретить огромный флот и помочь ему людьми – для вторжения в Англию. Он пишет своему повелителю… – Уолсингем вытащил из стопки депеш копию письма, – что приготовит для высадки собственные барки…

Одно, по крайней мере, мне стало совершенно ясно.

– Нельзя допустить высадки!

Хансдон поднял брови:

– Ваше Величество боится, что католики их поддержат?

– Никогда! – воскликнула я. – Никто не поддержит испанского короля! Англия помнит Марию Кровавую и смитфилдские костры – она будет драться!

Но никто не отважился сказать «аминь».

Да, мы были готовы драться, в этом никто не сомневался. Лондонский магистрат спросил, сколько людей выставить для защиты города.

Мы сказали, пять тысяч человек и пятнадцать судов, горожане поклялись удвоить это количество, а понадобится, и учетверить.

Но если все-таки враг высадится?..

– Роб… ты будешь меня защищать?

О, как сильно он сдал… и за бок держится, как Кэт незадолго до смерти… – неужели у него тоже колет в боку?

Он улыбнулся своей старой, той улыбкой.

– Защищать? Мадам, велите умереть за вас, и я умру, ликуя и распевая псалмы, словно ткач, если это спасет вашу бесценную жизнь!

Мы мучительно выкарабкивались из мирной спячки, приводили Англию в боевую готовность. Говард был лордом-адмиралом, Берли заведовал внутренними делами, Хаттон в должности лорда-канцлера уламывал и умасливал непокорный парламент. Если Англию можно спасти, ее спасут эти люди. Однако Робин – мой воитель, мой защитник – должен был спасать меня саму. «Вы будете моим наместником, вам командовать наземными силами и обороной, – сказала я. – Ив этом звании вы должны спасти нас обоих – и наш добрый народ!»

Все мои дворяне и дворянчики до самых упорных католиков со зловещего севера наперегонки предлагали людей и оружие. Берли выставил сто всадников: пятьдесят улан и пятьдесят человек легкой кавалерии, Робинов брат Амброз – сто пятьдесят всадников и двести пехотинцев. Даже кабинетный воитель Уолсингем снарядил пятьдесят улан и двести пехотинцев; мне сообщили, что он заказал себе полный комплект боевых доспехов и намерен лично возглавить отряд.

– Что ж, и вы, как древний мавр, решились заделаться рубакой? – поддразнивала я его в тщетной попытке сдержать слезы.

Однако чего-чего, а чувства юмора у Уолсингема сроду не было.

– Рубакой? – напрягся он. – О нет, мадам, я приобрел новейшее, лучшее и, – не удержался добавить он, – самое дорогостоящее из современных вооружений…

– Да, сэр?

– Мой собственный батальон карабинеров! – Его глаза излучали торжество.

– Карабинеров?

Абракадабра какая-то!

– Стрелков, Ваше Величество.

– Ха, ружейщиков!

– Мушкетеров, мадам, с вашего позволения – лучших в мире!

Он чувствовал себя задетым.

– Да, да, разумеется, это замечательно – мы благодарим вас от всего сердца.

– Горстка карабинеров?

Мой нежный обожатель Эссекс не желал ни в чем уступать другим. Он явился, разодетый по-царски в огненно-рыжий бархат, сияющий всей гордостью двадцати юных весен, чтобы сложить к моим ногам свой дар. Он и впрямь собрал больше всех – двести пятьдесят конных солдат и пять сотен – пеших.

Что с того, если каждая пуговица на мундирах «его» людей, каждая уздечка и мундштук на «его» конях были оплачены из моих денег? Как мне нравилась его заносчивость! Огонь в очах, ласка во взоре – такому могла бы позавидовать любая женщина, этого не купишь ни за какие деньги!

В целом набиралось вполне приличное войско, и это еще не считая волонтеров, селян, которые сбегутся под мои знамена, едва первый испанец вступит на английскую землю.

Однако, если мы не разобьем противника на море, если мой бедный народ – землепашцы и зеленщики, лесорубы, лавочники и лудильщики, батраки и мелкие фермеры – должен будет противостоять закаленным наемникам герцога Пармского, подонкам Европы, боевым псам, кровожадным гессенцам и беспощадным швейцарцам – тогда держись, Англия!

Довольно!

Мы будем сражаться, мы все будем сражаться и ляжем в бою! А взыгравший в маленькой Англии боевой дух принес мне неожиданного поклонника. Бог любит пошутить! Вообразите, кто ко мне чуть не посватался – сам Папа!

«Что за смелая женщина эта англичанка! – сказал он французскому послу. – Правит меньше чем половиной острова, а готова обороняться от двух величайших наций, Испании и Франции, на суше и на море, и даст их королям сто очков вперед. Как несправедливо рассудил Гоcподь, что нам нельзя пожениться – наши детки изумили бы весь мир!»

И я, и весь мой двор хохотали до упаду. Но в ту ночь в Гринвиче, когда тьма сгустилась и надежда догорела вместе со свечами, навалились страх и сожаления. Выйди я за Филиппа, когда он предлагал сразу же после моего вступления на престол, не спасла бы я этим любимую страну от грядущих бед?

Да, спасла бы.

Но ценой, какую ни один англичанин не согласится платить.

Нет, мы будем драться.

В опочивальне приглушенно сонными голосами переговаривались несколько моих женщин – словно голубки воркуют на ночной страже. У большого очага, где сейчас, по случаю июня, вместо горящих дров благоухал зеленый папоротник, в обнимку с собаками невинно посапывал семилетний паж.

И я знала, что за стеной бодрствуют мои стражники и телохранители, покуда я бодрствую и думаю об Англии.

Англия. Моя Англия. Наша Англия…

Та Англия…

Та Англия, что никогда не склонится под гордой пятой завоевателя. Пусть идут с трех концов земли, и мы отразим их нашествие!