Дмитрий Егоров - 1941. Разгром Западного фронта

76-мм полковая пушка образца 1927 г. на километровой дистанции могла поразить лишь броню толщиной в 28 мм, да и то при прямом попадании. 76-мм пушка образца 1902/30 г. со стволом длиной 30 калибров, 76-мм танковая пушка Л-11 и 76-мм танковая пушка Ф-32 пробивали под углом 30°: 40-мм броню — с дистанции 900 м, 50-мм броню — с дистанции 300 м. Очень важные данные, ибо пушками Ф-32 были оснащены КВ-1, а Л-11 стояла на части танков Т-34. Следует научиться критически воспринимать кадры отечественных военных фильмов, где даже в июне 41-го по полям сражений с нашей стороны разъезжают модернизированные Т-34 с увеличенной башней и пушкой калибра 85 мм, а с противоположной — те же «обфанеренные» тридцатьчетверки, выдаваемые за «тигры».

40-калиберная 76-мм пушка образца 1902/30 г., 76-мм пушка образца 1939 г. и 76-мм танковая пушка Ф-34 под углом 30° пробивали: 50-мм броню с дистанции 800 м и 60-мм броню — с 400 м. Дивизионки В. Г. Грабина Ф-22 и Ф-22 УСВ и танковая Ф-34 имели хорошие баллистические характеристики, но, как следует из вышесказанного, имеющиеся к ним боеприпасы делали их малоэффективными в борьбе с танками Pz-III и Pz-IV при стрельбе с дальних дистанций.

45-мм танковая пушка 20К (машины Т-26, БТ-5, 7, 7 м), согласно табличным данным, на предельной дистанции 1000 м при прямом попадании гарантированно пробивала 35-миллиметровую броню. Но есть скептики, утверждающие, что до февраля 1942 г. реальная бронепробиваемость советских 45-мм танковой и батальонной пушек не соответствовала даже и этим весьма невысоким табличным значениям. Они считают, что в «войне калибров» советские сорокапятки проиграли немецкой 37-мм танковой и противотанковой пушкам (не говоря уже о системах калибров 47, 50, 75 и 88 мм), но не из-за плохой баллистики или ненадежности автоматики, а по причине низкого качества бронебойных снарядов. Ф. Гальдер писал в своем дневнике, что советские легкие танки, выпущенные до 22 июня, не представляли опасности для немецких машин на дистанции более 400 м. Более того, тестовый обстрел купленного в 1940 г. в Германии танка Pz-III выявил, что 30-мм цементированная броня «трешки» пробивается отечественными 45-мм бронебойными снарядами с дистанции не более 150–200 м.

На испытаниях в октябре 1940 г. 45-мм танковая и противотанковая пушки образца 1937 г. показали следующие результаты: с дистанции 1000 м они одолели 30-мм броню, то есть показали способность подбивать на предельной дальности практически все виды легкой БТТ противника, броня же толщиной в 40 мм поддалась только с дистанции 150 м. Вот как выглядела завязка первого боя 129-го отдельного противотанкового дивизиона (командир — капитан П. П. Осташенко) 55-й стрелковой дивизии, который произошел 24 июня на слонимском направлении в районе деревень Миловиды и Завинье: «К танкам устремились пучки красных стрел: артиллеристы били бронебойно-трассирующими снарядами. Некоторые из них рикошетом отскакивали от брони — красные стрелы ломались, дугой уходя в небо. — А, черт, не берет! Слабоваты наши снаряды! — ругался Осташенко»[47].

Короткоствольные 76-мм пушки КТ и ПС-3, которыми оснащались танки Т-28, были еще менее эффективными. На километровой дистанции снаряд, выпущенный из КТ, поражал 28-мм броню, да и то теоретически (опытных данных нет). По ПС-3 вообще ничего нет. Более длинноствольная Л-10, также ставившаяся, хоть и в незначительном количестве, на Т-28, пробивала броню толщиной в 51 мм (данные также эмпирические). Но есть информация, что в начале 1941 г. все бронебойные выстрелы для этих пушек были из танковых частей переданы в полковую артиллерию стрелковых дивизий.

107-мм корпусная пушка М-60 на испытаниях с 900 м пробила под углом 30° 100-мм броню, 122-мм гаубица образца 1938 г. осколочным снарядом с дистанции 1000 м под углом 30° не пробила, но проломила 30-мм нецементированную броню. При попадании снаряд разбился на фрагменты, в броне образовался пролом, через который осколки снаряда проникли за броню.

Первая мировая дала начало новому роду войск — бронетанковым. К середине 30-х годов танки стали основной ударной и подвижной силой Красной Армии, но войны на Пиренеях, в Монголии и в Карелии показали, на что способна противотанковая артиллерия. 22 июня 1941 г. СССР встретил с хорошей артиллерией, но без нужного количества и качества бронебойных боеприпасов. Опыт использования танков в локальных конфликтах привел к появлению на свет боевых машин с противоснарядным бронированием и, соответственно, поставил новые задачи перед теми, кто заказывал и создавал снаряды для поражения «панцермашинен» потенциального противника № 1. В 1938 г. в производство был запущен 76-мм бронебойный снаряд с грибообразной головкой. Ему на замену в 1940–1941 гг. был разработан новый снаряд с круговыми канавками-локализаторами и уже без грибообразной головной части. Создатель снарядов калибров 45 и 76 мм А. А. Гартц получил за них Сталинскую премию, но реалии первых боев с танками вермахта оказались таковы, что «изделия» пришлось спешно модернизировать. Танки Pz-III и Pz-IV изначально имели противоснарядное бронирование (причем ее качество превосходило отечественное, с так называемым цементированием, то есть закалкой поверхностного слоя), а к 22 июня даже у части легких Pz-II толщина лобовой брони была усилена до 35 мм, а у части чешских Pz-38(t) — и до 50 мм.

1.5. О командном составе

На 22 июня на брестском полигоне были назначены показательные учения с привлечением командиров всех уровней, в том числе и из соседней 10-й армии; 21-го, к счастью, они были отложены[48]. Можно представить себе, во что вылился бы первый боевой день расчлененных на части соединений, лишенных к тому же своих командиров. Ведь и без этого немало комначсостава было застигнуто войной где угодно, но только не на своих боевых постах. И не противник был в этом повинен, а собственное руководство и обстоятельства. Вот строки из военного дневника Константина Симонова, которому предстояло добираться до Гродно для работы в газете политотдела 3-й армии: «В вагоне ехали главным образом командиры, возвращавшиеся из отпусков. Было тяжело и странно. Судя по нашему вагону, казалось, что половина Западного военного округа была в отпуску. Я не понимал, как это случилось»[49]. Летние отпуска 41-го года сыграли злую шутку с войсками прикрытия госграницы. Однако они весьма убедительно свидетельствуют о том, что СССР не готовился к нападению на Германию в июне-июле 1941 г. Тем не менее воспоминания автора «Живых и мертвых» можно и даже желательно подкрепить дополнительными фактами. Например, находились в очередных отпусках командир 2-й стрелковой дивизии полковник М. Д. Гришин, командир 310-го стрелкового полка 8-й дивизии майор В. И. Светличный, начарт 4-й армии генерал-майор артиллерии М. П. Дмитриев и командир 284-го полка 86-й стрелковой дивизии подполковник И. Н. Иванов. Начальник санслужбы 204-й моторизованной дивизии военврач 3 ранга М. И. Шапиро находился в десятидневном отпуске «по семейным обстоятельствам» (его двухлетней дочери Долорес требовалась хирургическая операция в ленинградской клинике). В Ленинграде, куда медик прибыл 21 июня, его ждала телеграмма: «Срочно вернуться в часть». Разумеется, вернуться в Волковыск, где находилось управление дивизии, М. И. Шапиро уже не было суждено.

На очередные экзамены в ленинградскую Артиллерийскую академию убыли «студенты-заочники» — командиры 248-го легкоартиллерийского и 383-го гаубичного полков 86-й дивизии подполковник Б. И. Волчанецкий и майор Р. И. Дробышевский. Начальник штаба 36-й кавалерийской дивизии полковник Л. М. Доватор весной во время учений провалился вместе с конем в ледяную воду, тяжело заболел воспалением легких и находился на лечении в госпитале в Москве. 29-я моторизованная дивизия вообще имела вакантной должность зам. командира по строевой части. 22 июня застало начальника штаба 2-й дивизии подполковника Я. П. Могильного в служебной командировке в Москве. Командир 148-го танкового полка 31-й ТД подполковник Г. П. Маслов 21 июня уехал в Брест, чтобы на ж.-д. вокзале встретить свою семью. В часть он так и не вернулся. Под Минском встретил начало войны начальник штаба 85-й стрелковой дивизии полковник Д. И. Удальцов. Вызванный в штаб округа на совещание по составлению мобплана, он всю ночь провел в дороге и о том, что произошло на границе, не знал. Заскочив домой повидать семью и передохнуть (семья жила в Красном Урочище, где были зимние квартиры соединения), офицер узнал по радио о нападении Германии. Полковник Удальцов собрал нескольких командиров, так же, как он сам, оказавшихся «не у дел», попрощался с родными и уехал на своей «эмке» в Гродно. И все. Семья в 1943-м получила стандартное извещение — пропал без вести. По словам бывшего комдива 85-й А. В. Бондовского, с которым вдова начштаба встретилась уже после войны. полковник в дивизию не вернулся, и о судьбе его ничего не известно[50].