Розалин Майлз - Я, Елизавета

– А-ах!

Я взвыла и вырвала у него пергамент:

– Вздумала с нами в игры играть! Перо мне!

Дрожа от ярости, я села за стол, дернула к себе подсвечник, плеснула на руку горячим воском. Перо плевалось чернилами, как змеиным ядом, выплескивая на пергамент мой гнев.

«Вы всячески злоумышляли против меня и моего королевства. Измены сии будут доказаны, а ныне обнародованы. Я желаю, чтобы Вы отвечали дворянам и пэрам моего королевства, как мне самой.

Будьте честны и откровенны и тем скорее обретете мое благоволение. Елизавета, королева».

– Ха! Вот!

Почти задыхаясь, я швырнула пергамент в непокрытую голову Дэвисона.

– Прикажите доставить ее на скамью подсудимых, – прохрипела я, – даже если придется волочь верблюдами! Присмотрите за этим!

– Будет исполнено. Ваше Величество! – Он поклонился и бросился вон.

Само собой, поток протестов хлынул со всего света – посольства Франции, Испании, Священной Римской Империи завалили нас гневными упреками. Спокойней всех оказалась Шотландия – двадцатилетний король Яков узрел наконец возможность и вправду стать королем, даже больше – моим наследником. Чисто по-обязанности, отнюдь не как сын, молил он сохранить Марии жизнь. Многие возмутились, а по мне, мой крестник, каким бы он ни был, хоть не лицемерил. Всем я отвечала одинаково: «Это должно свершиться…»

И это свершилось, торжественно, как и подобает; открытый суд предъявил ей обвинение:

«По делу сэра Энтони Бабингтона – более того, как вы есть глава и пагубнейший источник всех замыслов против нашей законной государыни королевы Елизаветы, вы ныне обвиняетесь в гнуснейшем предательстве, будучи по рождению шотландкой, по воспитанию – француженкой, а по вере – истинным порождением Испании, а потому – дщерью раздора и сестрой блудницы Вавилонской, Римского Папы…»

– Золотые слова! – восклицала я перед Дэвисоном. – Пусть-ка ответит!

Теперь все шесть ее «джентльменов» были в наших руках, в том числе ирландский предатель Барнуэлл, и мы знали все.

Но она не лезла в карман за ответом – или за наглой ложью.

– Я не знаю Бабингтона! – бросает она.

Суду предъявляется ее собственное письмо.

– Я этого не писала! – звучит новое лжесвидетельство.

Два ее секретаря, даже не под пытками, клянутся на Библии, что писала.

– Они лгут! – твердит она вновь и вновь. – Слово королевы!

Ее слово?

Моя задница – вот что такое ее слово!

Хотя нет, в моей заднице куда больше правды!

К тому времени, когда перед судом предстали Бабингтон, иезуит отец Баллар и другие «джентльмены» – заговорщики, я была вне себя от бешенства.

– Пусть получают полной мерой и по всей строгости! – визжала я.

Во время казни Бабингтон продолжал шептать: «Раrсе, parce, Domine» – «Помилуй, помилуй, Господи, » – когда палач уже вырезал и вынул из груди сердце. И это я, помнящая сожжения при Марии, распорядилась устроить подобное зверство?! Задыхаясь от слез и тошноты, я отправила новый приказ: «Остальных повесить до полного удушения, лишь затем холостить и потрошить!»

И все это из-за Марии.

Она продолжала биться, как умирающий гладиатор. Вскинулась на Берли:

– Вы негодный судья – вы мой враг!

И что же ответил мой Дух, мой лучший слуга, поистине правая рука моей души, сухим голосом законника? «Вы заблуждаетесь, мадам.

Я всего лишь враг врагов моей королевы!»

Ей нечем было защищаться, помимо лжи и угроз, слез и возмущения, – она могла сколько угодно портить ими воздух, все равно вердикт оказался: «Виновна».

И тут стало видно, как любят меня и как ненавидят ее! От Корнуолла до Карлайла благовестили церковные колокола, пылали праздничные костры, звучали псалмы и молитвы, словно вся Англия желала плясать на ее могиле. Два десятилетия народ ненавидел «гадину», «русалку», «блудницу», теперь он алкал ее смерти, жаждал крови, требовал возмездия.

А я сражалась за ее спасение, как тигрица сражается за детеныша. Когда Уолсингем вернулся с севера, гордый и предовольный собой, я не подписала смертный приговор.

Он стоял как громом пораженный, потом затрясся с ног до головы.

– Назовите хоть одну причину, мадам, – кричал он, желтый, дрожащий, – по которой надо спасать эту змею, которую вы пригрели за пазухой и которая все двадцать лет пыталась ужалить вас насмерть!

– Дружище, назову три, пять, шесть! – стонала я. – Она – королева, помазанница Божья, она – женщина, моя родственница, она – из Тюдоров и моя наследница! Если подданные начнут распоряжаться монаршими жизнями, кто знает, в какие пучины хаоса мы погрузимся?

Представьте, что я ее казню, – что ж, пройдут годы, и на ее смерть сможет сослаться каждый, кто захочет казнить другого английского короля или даже, упаси Бог, объявит, что королей вовсе не нужно! Прочь, оставьте меня!

И он меня оставил, чтобы тут же слечь с воспалением желчного пузыря. Никто из наших врачей не мог ему помочь, кроме недавно прибывшего в Лондон португальца, бежавшего от Инквизиции еврея Лопеса. Я посылала Уолсингему лекарства, травы, коренья, бульон с моего стола, но в вопросе о Марии не уступала. С ним я справлялась – он-то один. Но парламент – пятьсот разгневанных мужчин, от них не отмахнешься.

Сознаюсь, они меня тогда обошли – Уолсингем, Берли, Хаттон, они все. Когда мне предложили доверить вопрос парламенту, я охотно согласилась – пусть все королевство, весь мир увидят ее вину!

Одного я не учла: если за дело возьмется парламент, мне ее не спасти.

Пылкая депутация подступила ко мне в конце года, когда я гуляла в Ричмонде, тоскливо пересчитывая последние желтые листья. Спикер поклонился весьма учтиво, но его выставленная вперед челюсть и злобный взгляд говорили о другом: «Правосудия, миледи, мы требуем правосудия! Королева Шотландская осуждена, она утратила право жить! Мы не видим законной причины не казнить ее, как любого другого преступника».

– Если б речь шла только о моей жизни, – прослезилась я, – пальцем бы ее не тронула!

Но я думаю не только о себе. Молю вас, добрые люди, примите мои благодарности, извините мои колебания и удовольствуйтесь сим безответственным ответом!

Но они не удовольствовались.

Они требовали ее крови вот уже десять, нет, четырнадцать лет, с тех пор как казнили Норфолка.

А теперь, когда Филиппу удалось погубить Вильгельма, когда мне что ни день угрожали убийцы, парламент был непреклонен. Я надеялась на свое вето – La Reyne nе Veult! – Королева не дозволяет! – но меня одолели, попрали.

Мой отец бы до такого не довел – у него были свои методы! Но моя задача была сложнее – не отнять жизнь, но спасти, – и вот меня, победили.

И этого я никогда себе не прощу.

Робин взял Зютфен и вернулся в Англию – прямо с корабля вскочил на коня, скакал всю ночь и явился на рассвете – как в прежние дни!

Но в этом зимнем мире не пели птицы. И в первых лучах света даже его любящие глаза не могли заслонить от меня печальных перемен в его облике – волосы уже даже не поредели, а просто вылезли, лицо покраснело и вспотело от долгой скачки, старые мышцы окостенели – слишком долго он был в доспехах, слишком много времени провел в седле.

– Робин – о, сердце мое! – Я отвернулась и заплакала.

Все равно его возвращение – и радость, и триумф!

– Мадам, дозвольте представить моего пасынка, молодого Эссекса! – попросил Робин.

Его так и распирало от гордости – в тот вечер весь двор собрался приветствовать героев. По его знаку из-за канделябров выступил высокий юноша и оказался в залитом светом пространстве у трона.

Ужели это тот мальчик, которого он брал с собой? Если так, он вернул мне мужчину, и великолепного…

Высокий, выше Робина и Рели, гибкий, он был весь огонь, пламя свечей меркло перед огоньками в черепаховых глубинах его ярко-черных глаз. Язычки пламени таились в завитках спутанных кудрей, то ли бронзовых, то ли золотых, а улыбка озарила бы самый сумрачный день. Взгляд без тени злобы, мальчишеская улыбка, словно восход солнца. Поклон, легкий, даже как бы незавершенный, тронул меня до глубины души…

– Окажите ему честь, леди, он прославился при Зютфене, гарцуя на коне, как юный Александр, когда тот впервые обагрил кровью меч и шпоры на полях Херонеи…

Юноша вздрогнул, полуобернулся.

– Молю, сэр, умерьте ваши хвалы! – сказал он гневно. – Я недостоин.

Покраснел!

Сколько лет уже никто при мне не краснел!

Сколько ему? Двадцать? О, Боже, только девятнадцать?

Иисусе, Купидоне, помилуй мя…

Роберт жестом отстранил его.

– Теперь о королеве Шотландской. Возлюбленная госпожа, вы должны подписать смертный приговор…

Все они клялись в любви и, если верить их словам, обожали меня.

Почему же никто мне не помог?