Елизавета I - Кэролли Эриксон

трубачи, барабанщики, дудочники — место этих последних тоже в строю. И даже этот перечень не полон. Лестер забыл о герольдах, вот и пришлось срочно посылать домой за одним-двумя в надежде, что пришлют людей, владеющих не только английским, но и голландским, латынью и французским.

Это была роскошная свита, и роскошно выглядел сам Лестер, расхаживая в сопровождении солдат и ливрейных лакеев по улицам Флашинга, меж тем как при его появлении горожане громко кричали: «Боже, храни королеву!» и кидали ему под ноги букеты цветов.

Лестер явно выглядел в их глазах спасителем — более того, правителем, — которого здесь уже давно и с нетерпением ждали. Когда полгода назад Елизавете предложили принять под свою царственную длань Объединенные провинции (охваченные бунтом районы, главным образом Голландия и Зеландия, все еще упорно сопротивлялись испанскому владычеству), она отказалась, а вот Лестеру эта идея понравилась, во всяком случае, именно так утверждал в разговорах с местными магистратами Сидни.

Идея объединенного государства носилась в воздухе уже лет десять, но, кажется, никогда еще не представлялась она столь насущной. Объединенные Нидерланды, возникшие в результате мирного Гентского договора 1576 года, распались уже через три года, когда католические, по преимуществу южные провинции призвали испанского губернатора Парму. Северяне принялись искать защиты сначала у Алансона, затем у Генриха III, наконец, у Елизаветы, но Парма вместе со своим воинством практически беспрепятственно прошел через Брабант и Фландрию, захватил Ипр, Брюгге, Гент и, незадолго до того, в 1585 году, Антверпен. Если англичане не хотели, чтобы та же участь постигла Голландию и Зеландию, надо было спешить на помощь, каковая, в сущности, означала бы присоединение этих провинций к английскому королевству.

Именно к английскому, а не к французскому, потому что Франция фактически превратилась во второстепенного союзника Испании. Собственно, это обстоятельство в большей степени, чем любые иные сдвиги на европейском континенте, подтолкнуло Англию к войне. В 1584 году умер наследник французского престола герцог Алансонский, и Елизавета, эта безутешная, по ее собственным словам, вдова, погрузилась в глубокий траур, даже от дел на некоторое время отвлеклась. Теперь ближайшим претендентом на французский трон стал протестант Генрих Наваррский, и, дабы не допустить его воцарения, — герцог де Гиз, глава католической партии во Франции, начал тайные переговоры с Филиппом. Франция, некогда сильная и враждебная по отношению к Испании держава, теперь послушно плыла в фарватере ее политики, и это, плюс победоносный марш Пармы, буквально вынуждало Елизавету выступить против могучих военных отрядов Филиппа.

В тот самый день, как Лестер прибыл во Флашинг, при английском дворе стало известно, что Филипп готовится к полномасштабной военной операции против Англии. В Лисабоне собирались морские и сухопутные силы. На якоре в бухте стояли шестьдесят кораблей, из них двадцать боевых галеонов, а в самом городе и его окрестностях была сосредоточена шестидесятитысячная армия. В сравнении с этой мощью скромная флотилия Лестера и его крошечный отряд казались всего лишь оловянными солдатиками. Тем большее восхищение вызывало мужество англичан. Елизавета, по воспоминаниям одного французского дворянина, готова была проиграть, но проиграть как мужчина, а не как женщина. Ну, а покажет ли себя мужчиной Лестер, пока оставалось неясным.

Он приехал воевать, а выяснилось, что веселиться. В течение четырех месяцев граф вместе со свитой переезжал из города в город, повсюду встречаемый гимнами и ораториями на латыни, а также пушечным салютом. Англичане проезжали через пышные триумфальные арки, в их честь устраивались карнавалы и спектакли, в которых Лестера уподобляли библейским царям, они не поднимались из-за праздничных столов, где их закармливали запеченными в яблоках гусями, жареными фазанами, свининой. Вино текло рекой, и гости неизменно напивались, да так, что однажды в Амстердаме принялись швырять в открытое окно пироги со сладкой начинкой, с любопытством наблюдая, как они обрушиваются на головы прохожих.

В своих письмах в Лондон Лестер пытался оправдать все эти бесконечные пиршества серьезными политическими мотивами. Гостеприимство, которое так щедро оказывают англичанам жители этих столь важных для короны городов, стоит того, чтобы отложить сражение — другое. «Я руку бы себе дал отсечь, — восторженно писал он королеве, — лишь бы Ваше Величество сами могли лицезреть эту картину». Но кое о чем граф умалчивал. Он не писал, как льстят ему — тому, кто почти тридцать лет оставался в тени Елизаветы, — празднества в его честь. Не посылал он и финансовых отчетов, а ведь дорогие подарки голландским городам и приемы в честь местных властей оплачивались из средств, предназначенных на ведение войны и содержание волонтеров. А самое главное — он утаил от королевы, что вопреки ее ясному указанию он принял титул генерал-губернатора.

Не ведая о столь откровенном неповиновении, Елизавета проводила сумрачные зимние дни в своих богато украшенных, надушенных апартаментах. Работала и читала. Принимала послов и советников. Встречалась с посетителями и друзьями. Отдавала указания и распекала фрейлин.

В утопающих в роскоши, заставленных дорогой мебелью, скупо освещенных (тут было всего одно окно) личных покоях королевы, как правило, было многолюдно. Одних только женщин, в чьи обязанности входили гардероб ее величества, еда и все прочее, было не меньше шестнадцати. Еще четверо проводили всю ночь у изножья королевской кровати. Среди приближенных шестеро («вельможные дамы») были замужем, остальные — одинокие, чья молодость постоянно напоминала Елизавете о собственных годах и чью девственность она берегла как зеницу ока.

Формальных обязанностей у «вельможных дам» практически не было, из чего следует, что все долгие часы, что им было предписано проводить подле королевы, были заняты сплетнями и пустой болтовней. С ними, в чьих жилах тоже текла королевская кровь, Елизавета играла в карты, вела беседы, частенько их ругая, — должно быть, недостаточно они ей комплиментов отпускали, а ведь именно это составляло их главную задачу. Они знали, что ей приятно и что раздражает, как она любит смотреть на молодых привлекательных мужчин и как отталкивают ее те, у кого дурно пахнет изо рта. («О Боже, — воскликнула как-то Елизавета после встречи с одним послом, — прямо не знаю, что и делать, ведь теперь тут целый час будет им пахнуть».) Они были посвящены в ее интимные секреты, хворости, они знали и боялись ее внезапных вспышек гнева.

Как мало кто, они видели ее без толстого слоя румян и помады, без притираний и пудры, скрадывавших оспины на лице. Им воочию открывались горделивое, все еще привлекательное лицо, подозрительный взгляд, глубоко посаженные глаза в постоянном прищуре, все больше заостряющийся с годами, ныне почти крючкообразный нос, впалые щеки, морщинистая шея. Воздух в покоях был густо насыщен многообразными запахами: розовой воды, мускатного ореха, разнообразных кремов, лимона, уксуса, — так