Елизавета I - Кэролли Эриксон

Филипп прекрасно понимал, и тем не менее, сидя с пером в руках за простым дубовым столом и раздумывая с упованием на Всевышнего о делах христианского мира, он нередко погружался в какое-то странное забытье. Приближенные отмечали рассеянный взгляд и отрешенное выражение лица, что заставляло их всерьез беспокоиться о здоровье своего государя, тем более что впадал он в подобную меланхолию все чаще и чаще, не находя удовольствия ни в чем, кроме как в обществе детей и прогулках по своему огромному, похожему на гробницу дворцу.

Эскориал представлял собою материальное воплощение душевной смуты своего хозяина — мрачное, глухое сооружение, центром своим имеющее монастырь. Личные покои короля, весьма аскетично обставленные, соединялись с большой, величиной с собор, часовней; лежа в своей простой кровати, король мог наблюдать за мессой и слушать хор, исполняющий духовные гимны на музыку придворных композиторов. Филипп скупал шедевры средневекового искусства и делал заказы самым даровитым из современных мастеров, но все это не ради красоты, а во имя веры.

Эскориал был одновременно огромным хранилищем реликвий и дворцом в ренессансном стиле. Король с равным тщанием относился к переписке с торговцами античностью и государственным документам, читая и перечитывая каждое слово и оставляя на полях заметки, написанные ровным, твердым почерком. Он собрал уникальную коллекцию святых мощей, находя в поклонении им отдохновение для души; подобно окружающей дворец сельской местности они «способствовали возвышению духа и праведным размышлениям».

У английских, да и не только английских, протестантов сложился совершенно иной облик короля, по крайней мере они никак не представляли себе Филиппа кротким близоруким стариком, разглядывающим свои реликвии. В их глазах это был захватчик, вынашивающий в тайной своей крепости самые зловещие планы. Все, что они знали о нем, питалось страшными слухами: будто он убил своего сына Дона Карлоса, будто он святее самого папы — фанатик, каких свет не видел, — будто его солдаты безжалостно уничтожают в Новом Свете миллионы туземцев, сковывая их цепями, как собак, моря голодом и подвергая самым зверским пыткам вроде каленого железа.

Лазутчики и посланники доносили, что Филипп самолично присутствует при ритуальном сожжении еретиков. На открытом месте, в самом центре Вальядолида или Мадрида, сооружено деревянное возвышение, на котором восседает король, окруженный членами Святой инквизиции. Сначала он мрачно обращается к толпе с клятвой защищать святую веру ото всех, кто на нее покушается, а затем дает сигнал к началу жуткого действа.

При приближении всадников, едущих впереди осужденных, начинают гудеть церковные колокола. Осужденные же — жалкие, изможденные тюремным заключением и голодом люди в черных одеяниях — тянутся сотнями и сотнями. На головах у них — островерхие шапки с изображением языков пламени и искаженных в гримасе дьявольских ликов (образы ада), а на запястьях и щиколотках — цепи либо незажившие следы кандалов.

Под взглядами короля и огромной толпы священник начинает долгую проповедь с осуждением грешников. Затем зрители опускаются на колени, палачи складывают костры, а Великий инквизитор произносит последние ритуальные слова осуждения и отпущения грехов. Филипп же, суровый и недоступный король, смотрит со своего возвышения, как несчастных привязывают к столбам и поджигают под ними костры.

Ужасы инквизиции воспроизводились на страницах английской печати графически, так что англичане без труда представляли себе стоны и крики умирающих, едкий запах дыма, храп и топот копыт лошадей, торжественный гул колоколов. При елизаветинском дворе говорили, что подобные сожжения вошли в Испании в обычай. По слухам, еще в самом начале своего царствования Филипп распорядился предать за ересь огню две тысячи человек — мужчин, женщин и даже детей, — и хотя большинство казни избежало, сотни все-таки пострадали.

Завоевание Португалии произошло во времена процветания Испании. Резко увеличилась вдруг добыча серебра в Америке, что послужило усилению испанской военной мощи. Война в Нидерландах шла успешно как никогда, а папские авантюры в Ирландии явно демонстрировали уязвимость Англии с севера, подвергая серьезному испытанию ее военные возможности. Ирландский бунт нашел значительную поддержку со стороны шотландцев, что заставило правительство Англии усилить гарнизон в Бервике и срочно набрать еще один пятитысячный вооруженный отряд.

Даже оставляя в стороне все прочее, увеличивающееся влияние Испании на европейской арене серьезно беспокоило правительство в Лондоне, где, по прошествии двух лет с начала вызвавшего такой переполох сватовства, все еще подумывали о браке королевы с наследником французского престола. Раньше Елизавета рассчитывала, что волнения в Нидерландах будут по-прежнему отвлекать Филиппа, заставляя его тратить на их подавление значительные средства, но ныне все указывало на то, что этому может прийти близкий конец. Исчезло и иное, пусть ненадежное и временное, препятствие для агрессивных замыслов испанской короны. Во Франции снова началась гражданская война, что делало сомнительным французское вмешательство на случай, если Филипп все-таки развяжет свою кампанию против Англии.

В результате Англия встала перед выбором: либо примириться с угрозой со стороны Испании, либо пойти на ненавистный династический союз с Францией. Как раз в то время, когда Филипп отправился на коронацию в Лисабон, Елизавета устроила невиданное по своей пышности представление для иноземных гостей. А ими были посланники Франсуа Постоянного, страждущего жениха и (как говорилось в письмах) покорного раба, пусть и истомленного ожиданием встречи со своей ветреной нареченной, но надежды не утратившего.

Французское посольство состояло из более чем пятисот человек, среди которых были вельможи высшего ранга — для самых знатных даже пришлось освободить один из домов королевы. Лондон и Вестминстер кишели слугами, грумами в ливреях, дворянами всевозможных рангов, потому что, дабы не ударить в грязь лицом перед французами, их английской ровне было велено прибыть в столицу в сопровождении насколько возможно более пышной свиты. Словом, небольшому французскому нашествию англичане приготовили достойный ответ. Лестер, вновь вернувшийся в круг ближайших советников королевы, со своей обычной энергией призывал под знамена родственников и слуг, долженствующих произвести уже одним своим видом сильное впечатление на французов.

На строительство нового дома приемов в Вестминстере было потрачено целое состояние. Сорок высоких толстых корабельных мачт поддерживали холщовую крышу, расписанную в виде звездного неба. Три сотни стеклянных фонарей освещали гигантскую открытую залу, отбрасывая колеблющиеся блики на позолоченные стены с фантастическим орнаментом. Возведение этого сооружения заняло всего три недели, но потрачено на него было не менее двух тысяч фунтов стерлингов, а двести из почти четырехсот рабочих получили серьезные травмы.

Затраты на строительство плюс расходы на еду, жилье и подарки для официальных представителей Франции (около десяти тысяч серебряных блюд общей стоимостью в десять тысяч фунтов) должны были как будто принести серьезный урон английской казне. Но на самом деле серебро было не английским, а испанским — его добыл Франсис Дрейк во