Николай Капченко - Политическая биография Сталина. Том 2

Кое-кому это не понравилось. Эти товарищи, по-видимому, боятся признать правду. Что ж, это дело вкуса. Одни думают, что не следует говорить всю правду на пленуме ЦК. А я думаю, что мы обязаны говорить на пленуме ЦК своей партии всю правду. Не следует забывать, что пленум ЦК нельзя рассматривать, как массовый митинг. Конечно, слова «сверхналог», «добавочный налог» — неприятные слова, ибо они бьют в нос. Но, во-первых, дело не в словах. Во-вторых, слова вполне соответствуют действительности. В-третьих, они, эти неприятные слова, для того именно и предназначены, чтобы они били в нос и заставляли большевиков взяться серьёзнейшим образом за работу по ликвидации этого «сверхналога», по ликвидации «ножниц».

А как можно ликвидировать эти неприятные вещи? Путём систематической рационализации нашей промышленности и снижения цен на промтовары. Путём систематического подъёма техники и урожайности сельского хозяйства и постепенного удешевления сельскохозяйственных продуктов. Путём систематической рационализации наших торговых и заготовительных аппаратов. И т. д., и т. п.

Всего этого не сделаешь, конечно, в один — два года. Но сделать мы это должны обязательно в течение ряда лет, если мы хотим освободиться от всякого рода неприятных вещей и бьющих в нос явлений»[416].

Как потом ни выкручивался Сталин, он не смог серьезно опровергнуть обвинения в свой адрес, выдвигавшиеся представителями правых. А их упреки формулировались довольно четко и категорично: Сталин выступает в защиту военно-феодальной эксплуатации крестьянства, поскольку сам термин «дань», как его не истолковывай, содержит вполне определенное содержание. Троцкий и его сторонники открыто заговорили о том, что Сталин, первоначально выступавший против их тезиса о привлечении средств за счет деревни, фактически перешел на их позиции. Иными словами, генсека обвиняли в том, что он заимствовал у троцкизма его экономические концепции, и одновременно продолжает выступать с критикой троцкизма и его экономической платформы.

И надо признать — подобные обвинения были не голословными, они имели под собой почву. Здесь возникает такой деликатный вопрос: допустимо ли в политике использовать то, что когда-то предлагали его собственные противники и что прежде отвергалось, что называется с порога? Надо полагать, что подобная политическая метаморфоза, совершенная Сталиным, не представляет собой какое-то уникальное и абсолютно недопустимое явление. В жизни мы на каждом шагу встречаемся с тем, что политические оппоненты нередко заимствуют, а порой и просто перехватывают лозунги и идеи своих противников. Как это ни прискорбно, но такова реальность самой жизни, и от этого никуда не уйти. Хотя, конечно, остается открытым вопрос о моральных принципах такого рода политики. Но в приложении к Сталину моральные соображения играли отнюдь не первую роль при принятии им тех или иных решений. Особенно решений, имеющих первостепенное стратегическое значение.

Политический публицист времен перестройки А. Ланщиков в одной из своих статей непосредственно затронул вопрос о заимствовании Сталиным идей у Троцкого и высказал следующее соображение: «Мне доводилось слышать такую концепцию: Сталин в личной конкуренции за власть разгромил Троцкого при помощи его противников, а затем присвоил себе его же платформу. Это неверно. Разумеется, у Сталина и Троцкого было немало общих точек зрения, но ведь и Ленин в чем-то сходился с Троцким, в чем-то сходился со Сталиным, в чем-то — с Бухариным, а Бухарин в свою очередь в чем-то сходился с каждым из них. А иначе как бы они не один год работали вместе да еще в такой напряженнейший период?…

Сталин считал, что в нашей стране, независимо от общей революционной ситуации, социализм построить можно и для этого нужна длительная мирная передышка. Меньше всего Сталина прельщали лавры Бонапарта, здесь ему больше импонировали другие исторические личности. Сходился он с Троцким в вопросе сверхиндустриализации и в отношении к крестьянству, но до поры до времени всех карт своих не раскрывал, выжидал. Открыл свои карты Сталин лишь тогда, когда Троцкий был выслан за пределы страны»[417].

Соображения, приведенные выше, мне представляются разумными и с ними в основном можно согласиться. Они дают возможность понять и объяснить логику политического поведения Сталина в рассматриваемый период. Эту логику — повторю еще раз — нельзя в полной мере интерпретировать только на основе морально-этических принципов. Следует напомнить, что вся мировоззренческая основа политической философии Сталина базировалась не на принципах абстрактной морали как таковой, а на том, что он считал выгодным для утверждения нового общественного строя. Написав эти строки, я подумал, что читатель вправе истолковать их так, будто Сталин исповедовал аморальность как принцип политической деятельности. Но такое истолкование будет слишком прямолинейным и однобоким. Тем более, если оно не будет учитывать суровые реалии эпохи, о которой мы ведем речь.

Цитировавшийся выше А. Ланщиков высказал в связи с затронутой проблемой здравую мысль, с которой нельзя не солидаризироваться: «Конечно, Сталин был великим государственным деятелем, и лично я стою на той точке зрения, что именно благодаря Сталину наша страна в очень короткий срок превратилась в могучую индустриальную державу и сыграла решающую роль в победе над фашизмом, хотя я и не рискну связывать величие или, сказать точнее, великость Сталина с идеями гуманизма и не какого-нибудь там абстрактного, а именно классового, рабоче-крестьянского, только не в той его распространенной форме, когда от имени рабочих и крестьян попираются их же конституционные права и жизненные интересы, а в его истинном смысле, когда равнодостоинство каждого гражданина не только провозглашается, но и имманентно вытекает из всей практики общественной, политической и экономической жизни…»[418].

Теперь обратимся непосредственно к вопросу о первом пятилетнем плане, открывавшем первый — а потому и самый важный этап индустриализации. Проект пятилетнего плана был опубликован в конце декабря 1928 года. Он составлялся в двух вариантах — отправном («минимальном»), на случай неурожая или внешних осложнений, и «оптимальном», рассчитанном на более благоприятные условия, полную мобилизацию всех резервов и возможностей, заложенных в новом общественном строе. Задания «оптимального» варианта превышали отправной примерно на 20 процентов. Это означало, что оптимальный вариант пятилетки в случае неблагоприятных условий можно было бы осуществить примерно за шесть лет.

При обсуждении проекта пятилетнего плана в высших правительственных органах в марте — апреле 1929 года в преддверии XVI партийной конференции, на которой предстояло обсудить и утвердить план, большинство выступило за принятие оптимального варианта в качестве единого государственного плана. За это предложение высказался и глава правительства Рыков. Однако тогда же он предложил наряду с пятилетним составить и двухлетний план для «ликвидации несоответствия в развитии сельского хозяйства с потребностями страны». Сосредоточение усилий первых двух лет пятилетки на развитии сельского хозяйства и в первую очередь его частного сектора, как это предлагал Рыков, на практике привело бы к снижению темпов промышленного строительства и всей социалистической реконструкции.

Острой критике подверглись также тезисы доклада Рыкова о пятилетнем плане на комиссии Политбюро, занятой подготовкой материалов к XVI конференции ВКП(б). После отказа Рыкова переделать их они были подготовлены комиссией и 15 апреля вынесены на утверждение Политбюро ЦК. При обсуждении тезисов с поправками выступил Бухарин, предложивший включить пункт о решительной борьбе с троцкизмом. Это преследовало цель отвлечь внимание партии от борьбы с правым уклоном. Поправки Бухарина, поддержанные Рыковым и Томским, были отклонены большинством членов Политбюро. Все трое в свою очередь воздержались при голосовании по тезисам докладов о пятилетнем плане[419].

Центральной задачей первого пятилетнего плана было создание мощной тяжелой индустрии, оснащенной передовой техникой, способной обеспечить техническую реконструкцию народного хозяйства, укрепить экономическую самостоятельность и обороноспособность страны. Планом предусматривалось затратить на капитальное строительство в социалистической промышленности (включая электрификацию) 19,5 миллиарда рублей, или в четыре раза больше, чем за предшествующие пять лет. 78 процентов этой суммы направлялось в тяжелую индустрию. Намечалось создание ряда новых отраслей промышленности. При росте валовой продукции всей промышленности в 2,8 раза производство средств производства должно было увеличиться в 3,3 раза, в том числе машиностроение — в 3,5 раза и сельскохозяйственное машиностроение — в 4 раза. Задания пятилетки значительно превосходили наметки плана ГОЭЛРО, рассчитанные на 10–15 лет. Так, пятилетним планом намечалось сооружение 42 государственных районных электростанций вместо 30 по плану электрификации.